Глава 3. В тени поместья

Драко Малфой всегда знал: в магическом мире решает сила. Доля хитрости, интриганства, изворотливости — всё это тоже играло свою роль, наравне с удачей, как в случае с Поттером. Хотя удача переменчива и рано или поздно отвернётся от любого. Всё же когда каждый носит при себе оружие и сам является оружием, сила — вот ключ на пути к успеху. Если ты силён — с тобой будут считаться. Это была одна из немногих вещей, которые Драко уважал в Тёмном Лорде: сила. Вторая и последняя вещь, которую он уважал была несгибаемая целеустремлённость. Волдеморт выполнял обещания, даже будучи мёртвым — точнее, он буквально вернулся с того света, чтобы сдержать слово. И Драко взращивал эту же черту в себе: не способность держать обещания, конечно, а неукротимое движение к цели. Хотя, сказать по правде, это не то чтобы нуждалось во взращивании. Скорее, ему следовало знать, когда лучше остановиться, особенно учитывая его многочисленные навязчивые идеи, которые вкупе с Пожирательской меткой и тёмной магией, текущей по венам, начинали приобретать непредсказуемый оборот даже для него самого. Касаемо силы — Драко никогда не питал иллюзий на свой счёт. Метку получил, выбора не было, значит, нужно делать, что велят. В конце концов, он всегда доводил дела до конца. Какие угодно. Скажем, провести Пожирателей под носом у Дамблдора? Расшибётся в лепёшку, но проведёт. Убить самого Дамблдора? Расшибётся — и старик тоже в лепёшку. Плевать, сколько боли это стоило. Снаружи он оставался невозмутимым. Ну, или почти невозмутимым. Он вышел из зелёного пламени камина в Малфой-мэнор, швырнул маску на пол и с размаху пнул кофейный столик. Тот с грохотом перевернулся, отлетев на пару футов. — Драко! — голос Беллатрисы и быстрый топот её каблучков прорезали недолго длившуюся тишину. — Ты задержался! — Да, — односложно ответил он. — Тёмный Лорд ждёт тебя! Сердце Драко ухнуло куда-то вниз, и по спине пробежал холодок. Он выровнял дыхание, заставив лицо оставаться бесстрастным. И хоть Драко не нёс ответственности за эту вылазку, Лорд вполне мог выискивать любой проступок, чтобы наказать — просто так, для профилактики. А если он полезет в голову — а он полезет, — то обнаружит, что Драко не то чтобы сильно пытался поймать Поттера. Зато бегал по лесу за рыжей девкой и был позорно повержен долбаным книзлом. Он нащупал в кармане мантии край дневника Уизли и начал нервно теребить его кожаный переплёт. Пока шёл за Беллой по длинному, холодному коридору, в голове крутились тысячи оправданий, почему они упустили Избранного. И ни одно не звучало убедительно даже для него самого. В главном зале, над длинным дубовым столом, висел мужчина, подвешенный за ноги. Кажется, он ещё был жив — кровь капала на стол, оставляя алые пятна, а те, в свою очередь, стекали на мраморный пол. Это монотонное капанье отсчитывало каждый шаг к неизбежному. Кап. За столом сидели Пожиратели — несколько фигур в масках, безликие слуги ужаса, провожающие взглядами невигнного агнца, идущего на заклание. Кап. Впрочем, агнцем Драко был не таким уж невинным. Кап. Волдеморт восседал во главе стола, неподвижный, как изваяние, как истинный хозяин этого поместья. В этой его способности не двигаться и не дышать было что-то неестественно жуткое, от чего кровь стыла в жилах. От каменной статуи его отличали только глаза — змеиные зрачки, которые следили за каждым шагом Драко, не моргая, не отпуская. И лёгкое шипение, которое он издавал при вдохе, — единственный звук, кроме нервирующего звука капель. Драко подошёл и преклонил колено. Коротко встретившись взглядом со своим господином, склонил голову. Спина оставалась прямой, плечи расправлены — он не позволил себе дрожать. — Мой лорд. Кап. — Драко, — протянул Волдеморт. Его голос, тихий и лишённый эмоций, звучал сейчас громче всего. — Позволь узнать твою версию: почему же вы упустили мальчишку? Салазар, нужно выдать хоть какую-то удобную причину. — У грязнокровки был портключ, они были готовы к нашему визиту. — Понятно, — медленно произнёс Волдеморт. — Что ж… Драко немного расслабил плечи, как вдруг резкая вспышка боли пронзила его — это больше походило на ледяной крюк, входящий в череп. Волдеморт использовал легилименцию и делал это, по обыкновению, не церемонясь. Драко изо всех сил воздвигнул ментальные щиты, готовясь показать только удобную часть вечера, никоим образом его не компрометирующую. Воспоминания — немного выцветшие, но всё ещё свежие — начали мелькать в голове, ускоряясь и замедляясь, фокусируясь на нужных деталях по требованию Лорда. Казалось, тот был в состоянии крутить и рассматривать картинку так, как ему заблагорассудится. Драко поджёг шатёр. Вспышки заклинаний и фейерверков смешались с пожаром. Поттера не видать, зато Грейнджер и Уизли подозрительно тесно кучковались у какого-то рыжего типа, чьё лицо вдруг начало искажаться — Драко сразу узнал оборотное. Он бросил пару заклинаний, они рассыпались о Протего грязнокровки, а затем помчался за Поттером, сосредоточив всё внимание на нём и на тех, кто был рядом. Но в голове уже скреблись чужие пальцы. Ты не искал его. Ты смотрел не туда. Драко стиснул зубы, выстраивая стену — воспоминание о Поттере, только о нём. Голова раскалывалась от тупой, пульсирующей боли, которая нарастала с каждым вторжением чужого разума — будто кто-то сверлил череп изнутри ржавым, тупым сверлом, и каждый новый слой ментальной защиты сдавался с таким скрежетом, что перед глазами вспыхивали белые пятна. Вот он, Поттер, втягивается в воронку порт-ключа. Перед внутренним взором мелькнуло рыжее пятно. А это что? Драко словно почувствовал, как длинные костлявые пальцы берут его за лицо, обхватывают челюсть и насильно поворачивают в сторону Уизли. Преследование. Азарт от преследования. Он бежал за миниатюрной фигурой в голубом платье, минуя шипастые кустарники и корни деревьев. Тёмный лес смыкался над ними: кроны сплетались в плотный полог, пропуская лишь редкие серебряные нити луны, и Драко не видел ничего, кроме этой огненной шевелюры, мелькающей впереди — она вела его, заставляя забыть о Поттере. Он бежал. Не за Избранным. За ней. Пальцы на челюсти сжались сильнее. Драко почувствовал, как по спине стекает холодный пот. В момент потасовки с рыжей, когда он обезоружил её и схватил, картинка замедлилась, а затем и вовсе застыла — как муха в янтаре, мгновение, которое никогда не должно было стать вечностью. Лицо девушки в нескольких дюймах от его собственного: веснушки, бледная кожа, кровь, стекающая из разбитой губы. Что-то изменилось. Лорд больше не вгрызался в его сознание, не потрошил его — он смотрел. Долго, пристально, будто пытался узнать что-то в чертах… Рыжей? Непонимание Драко росло, отчего становилось не по себе. Непредсказуемость пугала сильнее, и вопрос был не в том, увидел ли Лорд проступок, а в том, что он теперь с этим сделает. Когда Волдеморт наконец отступил, Драко слегка отшатнулся, едва удержав равновесие, и замер, ожидая приговора. В конце концов, Лорд не видел самого позорного — это же хорошо? — Должен признать, — произнёс Волдеморт, — ты славно справился в прошлом году. Я не ожидал от Люциуса… — выплюнул ненавистное имя как яд. — Что он способен породить достойного отпрыска. Слова Лорда повисли в воздухе тяжёлым грузом. Драко опустил голову ещё ниже, чувствуя, как под этим взглядом его гордость — если от неё что-то осталось — стирается до пустоты. Благодарить за похвалу? Извиняться за отца? Он не знал, что хуже. — Благодарю, мой Лорд, — тихо произнёс Драко. Волдеморт кивнул, принимая эту благодарность, и продолжил: — Но в этот раз ты подвёл меня, Драко. Ты знаешь, что бывает с теми, кто меня подводит. — Да, мой Лорд. — Учитывая обстоятельства, у тебя будет шанс искупить свой проступок в новом учебном году. Волдеморт покрутил в руках белую костяную палочку, а затем продолжил, чуть смягчившись: — До меня дошли известия, что у тебя есть некоторые проблемы с тёмной магией. Белла, стоявшая позади Лорда, воодушевлённо закивала. Тёмный Лорд протянул руку, изобразив на змеином лице подобие сострадания, и Драко было поднялся с колена, как вдруг — Круцио! Боль обрушилась, мгновенная, как удар бича, будто Драко бросили в котёл с кипящим маслом, и масло проникло под кожу, в мышцы, в кости, заставляя их гореть изнутри белым, нестерпимым огнём. Тело сложилось пополам, будто невидимый кулак сжал его позвоночник, ломая позвонок за позвонком. Сухожилия скручивались в тугие, рвущиеся жгуты, каждая клетка его тела держалась на пределе своих возможностей, а где-то далеко доносился надрывный крик, и только спустя вечность Драко понял, что это кричит он сам. Колени врезались в холодный каменный пол, лоб стукнулся о мрамор, и по щеке потекло что-то тёплое — кровь или слёзы. Время распалось на атомы: секунда длилась вечность, вечность сжималась до удара пульса. На периферии сознания мелькнула мысль: «Это никогда не закончится». И не было этой агонии ни конца ни края — только бесконечное, пульсирующее «сейчас». Когда проклятие наконец отпустило, Драко остался лежать на полу, скорчившись, поджав колени к груди. Он не мог дышать, не мог думать, не мог ничего, кроме как слушать стук крови в висках и молиться — кому угодно, хоть самому Лорду, — чтобы это не повторилось. Но это повторилось. Драко не успел выдохнуть, как новая волна боли накрыла его с головой — она оказалась хуже, вгрызалась глубже, и он перестал понимать, где кончается одна пытка и начинается следующая. Он попытался закричать, но из горла вырвался только хрип — голосовые связки отказали, пережатые спазмом. Где-то на границе слышимости он услышал голос Беллатрисы — восторженный, почти экстатический: — О, мой Лорд! Он крепкий! Как и полагается Блэкам!.. Тело выгнулось дугой, забилось в конвульсиях, и сквозь пелену боли Драко вдруг подумал, что сейчас умрёт — сердце не выдержит, он просто рассыпется на куски. И эта мысль показалась ему желанной. Лишь бы перестать чувствовать. Он не заметил, когда боль отпустила. Где-то на грани сознания мелькнуло тепло — чьи-то руки, осторожно вытирающие кровь с его лица. Шёпот — на латыни, заклинание, которое он учил в детстве, но не мог вспомнить, где и когда… Плакал ли кто-то? Может быть, да. Может быть, это была мать. А может, он сам плакал во сне, а голос, который он слышал, был всего лишь эхом его собственной мольбы. Воспоминания приходили обрывками. Это жизнь проносилась перед глазами? Вот он, маленький, стоит в саду Малфой-мэнора, а перед ним — клетка с кроликом. Мистер Снаут, которому он успел дать имя, прежде чем отец велел его убить. Диффиндо. Драко промахивался снова и снова, надеясь, что зверёк убежит. Отец закончил одним точным движением, и Драко запомнил навсегда: мягкую шерсть в крови, агонию, угасающие глаза, жизнь, покидающую маленькое тельце. И слёзы, которые он не мог остановить, пока над ним не нависла тень отца. Тогда он застыл, боясь поднять взгляд — не хотел видеть разочарование, смешанное с презрением. Руки снова коснулись его лба — прохладные, пахнущие травами. Или это ветер из открытого окна? Или просто воспоминание о том, как мать гладила его, когда он болел в детстве. Из чёрного омута, куда он прятал всё, что не смел трогать, вынырнуло новое воспоминание. Он стоял на коленях. Рыдал. Или не он — кто-то другой. А он просто смотрел со стороны, как чужая рука сжимает палочку, пальцы трясутся, в воздухе мелькнула зелёная вспышка. Потом — тишина. Тот, кто лежал на полу, уже не дышал. А Драко получил чёрное выжженное клеймо. Маглы ничем не лучше скота, говорили они. Но чем же отличались от скота они сами? Руки осторожно касались его лица, стирали пот, гладили по щеке — эти прикосновения были единственным якорем, который не давал ему утонуть окончательно. Боль шла на убыль, когда он снова провалился в тёплое марево, где реальность текла как смола, смешиваясь с обрывками того, чего уже не вернуть, — картинками, которые он давно похоронил под слоями цинизма и страха. Вот он, маленький: ему купили первую метлу, и солнце светит так ярко, что трава кажется изумрудной, а воздух — сладким, как лимонад, который мать тайком давала ему на кухне, пока отец не видел. Вот он сидит на коленях у отца, и тот учит его Люмосу, первому заклинанию, которое Драко выучил, чтобы не бояться темноты. Ему казалось тогда, что всё светлое ещё впереди. Что он вырастет, станет сильным, но не жестоким. Что у него будет своя семья, и он никогда не заставит своих детей стоять на коленях перед мёртвым кроликом. Таким наивным он был когда-то — пока темнота, которой он боялся, не стала частью его самого. Картинки детства начали меркнуть, и на их место приходили другие. Лес. Ночь. Луна, пробивающаяся сквозь плотный полог крон, и огненное пятно — волосы, развевающиеся на бегу, голубое платье, мелькающее между стволами. Погоня. Он бежал за ней, перепрыгивая через корни, и в этом сне — или воспоминании? — не было страха. Был только сладкий болезненный азарт, и чувство, что если он догонит, то что-то изменится. Что-то важное. Может быть, он сам изменится. Шёпот на латыни становился громче. И Драко бежал, продираясь сквозь чащу. В этом лесу не было ни начала, ни конца. Только бесконечная погоня за рыжим пятном, которое манило его всё глубже и глубже во тьму. Шёпот начал затихать, пока не превратился в шум дождя за окном. Драко медленно разлепил тяжёлые веки. Дождь настойчиво барабанил по стеклу. Он лежал в своей комнате. Попробовал встать — и режущая боль сложила его пополам. Голый торс был пропитан бадьяном, пахло травами, потом и сукровицей, которая сочилась из разошедшихся швов. Драко откинулся на подушку, выдохнул сквозь зубы. Всё позади — он просто отключился, пока его пытали. Лорд, конечно, перестарался с Круцио: даже старые раны от проклятия Поттера, которые он считал зажившими, решили напомнить о себе и снова открылись. Опять придётся проваляться неизвестно сколько прежде чем тело восстановится. Пока лежал так, уставившись в потолок, невольно вспомнил шестой курс и больничное крыло, куда он загремел благодаря Избранному. В тот год Драко тоже стал «избранным», только наоборот. Совсем не с той стороны. И пока он — методично, день за днём — разлагался под тяжестью обязательств, Поттер и Уизлетта разгуливали по школе с идиотской лёгкостью тех, кому незаслуженно повезло. Настолько незаслуженно, что это уже должно считаться неприличным. Но что поделать — выбора особо и не было. Казалось, что Драко — единственному наследнику, которого смогла родить его мать, отпрыску знатной чистокровной семьи Малфоев и Блэков — всегда была уготована именно такая судьба. И он с жадностью впитывал идеологию чистокровности, потому что, в отличие от предателей Уизли, не понимал: с какой стати он должен защищать права группы, к которой не имеет никакого отношения? Ему повезло родиться в привилегированной семье. Да и что вообще эти предатели могли знать о чести, о семейном долге, о возложенных ожиданиях? Они плодились как кролики, и случись что с одним из детей — есть ещё как минимум полдюжины рыжих запасных. А он, Драко, несёт на себе тяжесть веков, ожиданий, инвестиций — и эта тяжесть давит, но он никогда её не скинет, потому что он, в конце концов, мужик. Драко вспомнил лицо Уизлетты — и кулак сжался сам собой, так сильно, что ногти впились в ладонь. Он разжал пальцы, снова сжал, будто пытался стереть это лицо из памяти механическим движением. Не получалось. Оно отпечаталось на обратной стороне сознания, въелось туда так глубоко, будто Лорд своими проклятиями не просто пытал его тело, а выжигал её черты в самом нутре, на грани между болью и наваждением. Спасибо, мой Лорд. Теперь уж точно не забуду, как выглядит эта чертовка, из-за которой я так провинился. И если до этого медальон Слизерина был личной инициативой Драко — с пометкой «со звёздочкой», то есть необязательной, факультативной, приятным бонусом для выслуги, — то теперь, понеся определённый ущерб, он обязан был довести начатое до конца. А будущий месяц в Мэноре перед началом занятий в Хогвартсе сулил лишь больше сопутствующего ущерба — и Драко пока не догадывался, что к концу лета боль отточит его решимость до такой степени, что он будет готов не просто найти проклятый медальон, а оторвать его вместе с головой Уизли, если потребуется. Потому что боль, как оказалось, отлично фокусирует внимание и стирает любые сомнения.