Заикаясь кайся

21 декабря 1834 года

Спустя пару недель он научился не открывать рот по пустякам, боясь получить очередной выговор, а того хуже – удар по голове. Спустя месяц ему пришлось учиться готовить самостоятельно, ведь единственный взрослый человек рядом не желал кормить ребёнка «в рамках воспитательного процесса». Всё готовое и относительно съедобное находилось на полках, куда он не мог дотянуться. Поваренная книга лежала на одной из самых высоких, отчего ему приходилось самому сочинять рецепт и готовить из найденных ингридиентов странные лепёшки, которые были сухие и зачастую безвкусные. Он пытался есть ягоды, которые иногда росли близь мест, которые они посещали, но после того как дед выпорол его за испорченную черникой одежду, он перестал приближаться к ягодным кустам. Счастливыми были дни, когда он, находясь в хорошем расположении духа, удосуживался заняться готовкой. Первый в своей жизни труп он увидел спустя три месяца. Эта картина была невыносима для неокрепшего ума. Тело застыло. В ужасе не перед видом разлагающегося нечто, а перед возможным избиением «за проявление слабости». Хотелось биться в истерике, убежать как можно дальше и большое никогда в жизни не видеть что-то подобное, но страх перед дедом был в разы сильнее. И он стоял до тех пор, пока не послышится команда: «за мной». Спустя пол года он перестал плакать, постепенно забывая начало своей, и так короткой, жизни. А спустя год перестал видеть сны. Засыпая, он мечтал покинуть этот дом, получить свободу и вернуться к нормальной жизни. Вот только, чем чаще повторялся ритуал: реальность, темнота, та же реальность, тем больше в нём угасала надежда. День, когда Хардгейр получил долгожданное повышение был для Йенса отдельным испытанием: целых 12 часов без приказов, команд, учёбы и источника боли в доме. Он не знал чем заняться, полученная свобода давила на голову словно пресс. В попытке унять панику, мальчик, спрятавшись под лестницей на своей кровати, всё это время, практиковался в произношении датского. Незаметно для самого себя, он заснул прямо в форме, за что утром получил пощёчину, выговор и наказание сверху. В тот момент, он почувствовал некое спокойствие. Сегодняшний день, по ощущениям мальчика, должен был стать таким же как и тот два года назад, когда дед ушёл полковником, а вернулся генералом. Всё потому, что именно сегодня должен прийти гость, которого дед называл «бездарь», «тёмное пятно рода Хольмов», «твой никчёмный папаша», ни разу не назвав его по имени. Йенс сам не знал кого ждёт. Заучивая очередную главу устава, он всем телом ощущал, что не хочет видеть того человека, но не понимал почему. Грозный бас, раздавшийся из глубины дома, заставил мальчика в мгновение ока оторваться от дела и идти на зов. Хардгейр, молча, своми руками поставил Йенса в центр комнаты. Тот привычно встал подобающе солдатику, чем заставил деда улыбнуться. Он смотрел на внука как скульптор, который осознал, что сотворил шедевр. Этот взгляд, полный гордости и ядовитого злорадства, не предвещал ничего хорошего. «Поприветствуй старшего по званию» – с усмешкой проговорил он, оставляя мальчика стоять посреди комнаты в потёмках. Большую залу освещала всего пара свеч, которые, будто пытаясь копировать мальчика, смирно стояли на своих местах – подсвечниках; такие же одинокие и медленно угасающие. Прошло какое-то время и, наконец, за дверьми в залу послышался шум: открылась входная дверь, дед завёл с кем-то диалог, а затем кто-то направился к дверям, Хардгейр шёл за этим человеком и каждый его шаг, для Йенса, звучал непривычно радостно. Одна из двух дверей звонко скрипнула, нарушая тягучую тишину. В комнату заглянул мужчина лет 30-ти. Стоило его взгляду уцепиться за мальчика, что всё также стоял посреди комнаты, как его лицо в миг просияло. Совершенно не обращая внимания на общую странность увиденной сцены, он ринулся к нему, чтобы обнять как можно крепче. После долгой разлуки голову одурманил сам факт долгожданной встречи с сыном. Йенс совершенно не понимал происходящего. Он не узнал собственного отца. Глаза мальчика смотрели лишь на деда, который стоял в дверном проёме, такой же безэмоциональный как оно обычно и бывает. Внутри ощущалась бездонная пустота, которая пыталась осознать поступок мужчины: он стоял на одном колене, чтобы быть на одном уровне с мальчиком и обнимал его, желая больше никогда не отпускать. А Йенс просто стоял. Ничто в нём не дрогнуло, не отозвалось. Отсутствие какой либо реакции со стороны мальчика явно насторожило Акселя. Он чуть отпрянул от него, продолжая держать за плечи. Его взгляд столкнулся с глубокой синей бездной вместо привычных детских глаз, в которых по определению самой жизни должен резвиться огонёк, отражающий открытость юной души к прелестям необъятного мира. Это стало точкой невозврата. Руки дрожали, с каждой секундой всё крепче сжимая плечи, что были невероятно малы по сравнению с руками мужчины. Былое счастье от долгожданной встречи было разбито вдребезги отчаянием неведомого масштаба. Хотелось закричать, выпустить весь воздух с лёгких, но от подступившего к глотке горя вышло лишь растянутое, полное сожаления: «что ты с ним сделал?..» – обращённое к конкретному человеку в комнате. В момент с глаз водопадом полились горькие слёзы. Кажется, он так сильно не плакал даже в ту роковую ночь. Надежда на лучшее была растоптана, завяв, словно хрупкий цветок. Аксель головой уткнулся мальчику в грудь, он боялся отпустить его, вновь потерять на года, совсем не узнать в следующую встречу. Йенс всем телом ощущал каждое содрогание мужчины, но продолжал стоять, глядя на него пустым взглядом. Это действо оборвалось в тот момент, когда Хардгейр за воротник оттащил Акселя от мальчишки прямо за дверь. Тот остался один в кромешной темноте, свечи потухли от порыва ветра, вызванного сильным хлопком дверью. Йенс не смел сдвинуться с места – не было приказа. Ему оставалось лишь слушать крики, чуть приглушённые из-за закрытых дверей. – По-твоему так должен выглядеть ребёнок!? Ему всего девять недавно исполнилось! – начал Аксель на повышенных тонах, но его голос предательски дрожал. – Он то поспособнее тебя будет. Надо было также браться за твоё воспитание, а не идти на поводу у этой дуры, не вырос бы таким мягкотелым мямлей! – О чём ты говоришь!? Совсем уже с головой не дружишь на старости лет! В твоём понимании каждый годный в полуденники ребёнок должен смотреть на мир глазами психопата? – Просто ты никчёмный жнец, таким и останешься. Думаешь, раз сумел подняться до капитана, то этого хватит? Тем более в твоём возрасте! В нашем роду все минимум к 25-ти становились уважаемыми капитанами! – Я ухожу нахер с этой организации, довольно. Ты меня больше не увидишь, – его голос резко стал холодным, невероятно спокойным, каждое слово было взвешено и чётко озвучено, чтобы пробиться сквозь яростный поток. – Ну и пожалуйста! Беги плакаться к своей «дорогой Штральен», размазня! Неблагодарное отродье! Сам же потом приползёшь, как осознаешь, что я был прав! – каждое слово эхом разносилось по дому и ещё долгое время не хотело покидать его стен. – Навсегда прощай. Хлопок входной дверью и тишина. Только на утро Йенс узнал, что мужчина приходил не с пустыми руками, оставив для мальчика «подарок». Этот самый подарок, по указке деда, он своими руками выкинул в море, не зная, что находилось внутри.