Глава 5: Первая тренировка (Катастрофа)

Майк объявил о первом выступлении Мангл за три дня до него. Три дня — это звучало как много. Три дня, чтобы освоиться, осмотреться, отрепетировать программу, привыкнуть к залу. Мангл использовала всё это время. Вставала раньше всех, шла на площадку, пока зал ещё был закрыт и только уборщик возил шваброй по полу между столиками. Стояла на краю паркета и смотрела на него, пытаясь запомнить — размер, углы, расстояние от центра до кольца, до бортика. Потом осторожно выходила на поверхность и делала несколько шагов — медленно, прощупывая покрытие подошвами. Паркет был другим. Она поняла это сразу, в первый же день, и поняла умом, но не успела понять телом. В старой пиццерии пол был матовым, чуть шершавым, с хорошим сцеплением даже для каблука. Здесь паркет полировали регулярно — он блестел, он был красивым, он отражал свет прожекторов, и именно поэтому он был скользким. Незначительно, не опасно для обычного человека в кроссовках. Но она привыкла выступать в ботильонах — небольшой, невысокий каблук, устойчивый, казалось бы, но на этом покрытии... Она сделала три тренировки в коридоре за кухней. Небольшое пространство, линолеум, который хотя бы не скользил. Прогоняла программу целиком, раз за разом, пока не начинало ныть колено и не сбивалось дыхание. Программа была старой — та, которую она делала в «Забытой звезде». Она знала её наизусть, до последнего жеста, до последнего шага. Мышцы помнили всё сами, без участия головы. Она говорила себе: это то же самое. Просто другой зал. Просто больше людей. Она почти верила. День выступления начался обычно — завтрак на кухне с Чикой, короткий инструктаж от Майка, который говорил быстро и поправлял очки каждые полминуты. Зал открылся в десять утра, народу пришло немного — обычный будний день, несколько семей, пара компаний подростков, несколько одиноких посетителей с кофе и телефонами. Майк объявил о выступлении по внутреннему микрофону — коротко, без лишнего: — А сейчас специальный номер нашей пиццерии. Встречайте Мангл! Хлопки были жидкими — людей мало, большинство даже не отвлеклись от пиццы. Но несколько человек повернули головы. Дети у автоматов оглянулись. Этого было достаточно, чтобы у неё внутри всё сжалось в один тугой горячий комок. Она вышла на площадку. На ней была форма — та самая, белая с синим, чистая, выглаженная ещё с вечера. Помпоны новые — Майк дал накануне, синие с белым, пышные, с длинными лентами. Ботильоны — те самые, привычные, с небольшим каблуком. Косички заплетены ровно, оба уха подняты — она специально поправила левое перед выходом и даже немного придержала, как будто это могло помочь. Музыка началась — Майк включил запись с колонок. Мангл сделала первый шаг на паркет. Покрытие отозвалось сразу. Не резко, не катастрофически — просто нога чуть поехала, самую малость, и она скорректировала шаг. Хорошо. Нормально. Просто надо аккуратнее. Она начала программу. Первые движения — простые, разогревочные. Взмахи руками с помпонами, шаги в стороны, переступания. Это прошло нормально. Тело вспомнило ритм, мышцы включились. Музыка держала темп. Она начала дышать ровнее, расслабила плечи. Второй блок — активнее. Полуповорот, взмах помпоном вверх, шаг вперёд с выпадом. Здесь она почувствовала снова — паркет под каблуком скользит чуть больше, чем привыкла. Но не критично. Держит. Третий блок — прыжок. Это был несложный прыжок. Короткий разбег в три шага, толчок, в воздухе — разведение ног в стороны, руки вверх с помпонами, приземление. Она делала это тысячу раз. Тысячу раз это получалось. Она разбежалась. Оттолкнулась. В воздухе всё было правильно — тело вспомнило, выполнило, ноги разошлись, руки пошли вверх, помпоны мелькнули синими лентами. Долю секунды она была там, где должна была быть. Красивый прыжок. Правильный прыжок. Потом она приземлилась. Левый каблук коснулся паркета на долю секунды раньше правого — чуть не так, чуть под неправильным углом, совсем немного. На линолеуме в коридоре это бы скомпенсировалось само. Здесь паркет взял своё. Каблук уехал. Не плавно — резко, неожиданно, и тело не успело среагировать. Нога подвернулась, лодыжка ушла под неправильный угол, и она упала — не медленно, не красиво — просто рухнула вниз, на колени, с глухим ударом, от которого боль прошила правое колено мгновенно и зло. Помпоны разлетелись в разные стороны — один укатился к борту, второй остался в руке, зажатый, смятый. Она стояла на коленях посреди паркета. Музыка продолжала играть. Этот диссонанс — бодрая ритмичная мелодия, включённая под выступление, и она на коленях посреди пустой площадки — был почти смешным. Почти. Несколько посетителей обернулись. Дети у автоматов смотрели — с тем открытым, бесцеремонным детским интересом, который не знает, что смотреть иногда неловко. Один мальчик лет шести что-то сказал матери и ткнул пальцем в её сторону. Мать что-то ответила и попыталась отвлечь его. Мангл чувствовала, как горит лицо. Щёки, уши — оба уха, и больное, и здоровое. Горят. Она попыталась встать. В этот момент из раздевалки на площадку вышел Фокси. Он шёл с мячом, уже в игровой форме — он хотел начать разминку. Шёл обычным шагом, не торопясь, крутил мяч в руках. Потом поднял голову и увидел её. Остановился. Она смотрела на него с колен. Он смотрел на неё сверху вниз. Секунда. Две. В его взгляде не было сочувствия. Не было злости — пока. Было что-то хуже: узнавание. Подтверждение того, что он думал с самого начала. Он поднял мяч и с размаху ударил им в щит. Звук был оглушительным. Резкий, злой грохот разлетелся по всему залу — музыка перекрылась на секунду, посетители подпрыгнули, дети у автоматов обернулись. Мяч отскочил от щита и улетел в сторону, Фокси не стал его ловить. Он стоял, и смотрел на неё, и в его взгляде теперь было то, от чего хотелось провалиться сквозь этот блестящий, предательский паркет. — Отличное шоу, клоунесса! Голос его был громким — намеренно громким, на весь зал, с той специфической интонацией, которая звучит как будто обращена ко всем вокруг, а не только к ней. — Продолжай в том же духе, собери все мороженое с пола своей задницей! Смех. Не весь зал — несколько человек. Может, два, может три. Один из подростков у дальнего стола. Кто-то ещё, она не видела кто. Тихий, быстрый смех, который заканчивается так же быстро, как начинается, но остаётся в воздухе как запах. Музыка продолжала играть. Она всё ещё стояла на коленях. Мангл не плакала. Она этого не делала здесь, на паркете, на виду — это было её правило, одно из тех, которые держишь не потому что они правильные, а потому что иначе не выжить. Но лицо горело так, что, казалось, его можно было увидеть в темноте. И руки дрожали — совсем немного, она чувствовала это, сжимая смятый помпон. Майк у микрофона что-то пробормотал — тихо, некстати, что-то вроде «продолжаем программу», — но это прозвучало настолько беспомощно, что было почти хуже молчания. Бонни появился из-за борта — быстро, он, видимо, был там с самого начала, наблюдал. Он подошёл к Фокси сзади, взял его за плечо — не мягко, с нажимом. — Хватит. — Голос его был тихим, но в тесном пространстве площадки слышался чётко. — Ты переходишь все границы. Она просто учится. Фокси обернулся к нему. На лице — то же выражение, что и всегда: уверенность, что он прав, и лёгкое раздражение на всех, кто с этим не соглашается. — Пусть учится в другом месте. — Он вырвал плечо из его руки — резко, без усилия, просто убрал. — Моя площадка — не полигон для неудачников. Если она не умеет стоять на двух ногах, что она здесь вообще делает? — Она здесь работает, — сказал Бонни. — Как и ты. И если ты не можешь с этим смириться — это твоя проблема, а не её. Фокси посмотрел на него долгим взглядом. Потом повернулся, подобрал мяч с пола — тот самый, который отскочил от щита, — и пошёл с площадки. Не к раздевалке, не к выходу — просто ушёл в сторону игровой зоны, туда, где меньше людей и меньше глаз. Его шаги звучали чётко и зло. Бонни смотрел ему вслед секунду, потом повернулся к Мангл. Она всё ещё стояла на коленях. Точнее — она уже пыталась встать, и не получалось сразу, потому что лодыжка болела по-настоящему, не просто ушиб — что-то там потянулось или подвернулось, и нога не хотела нести вес. Она опёрлась рукой о паркет, попробовала подняться — нога подогнулась, она снова осела. Бонни подошёл и протянул руку. Просто протянул руку. Без слов, без комментариев. Она взяла её. Он поднял её легко — не демонстративно, просто помог встать. Когда она оказалась на ногах, он придержал её за локоть секунду, проверяя, держит ли она равновесие. — Лодыжка? — спросил он коротко. — Немного, — сказала она. — Идём. — Он кивнул в сторону подсобки. — Там аптечка. Музыка наконец остановилась — Майк наверное выключил запись. Мангл посмотрела на площадку. Один помпон лежал у борта. Второй всё ещё был в её руке — смятый, несколько лент запутались. Она смотрела на него и думала о том, что в старой пиццерии паркет был шершавым. О том, что три дня тренировок в коридоре — это не то же самое, что три дня тренировок на настоящем покрытии. О том, что надо было просить разрешения выйти на площадку раньше, привыкнуть заранее, не торопиться. О том, что Фокси сказал — клоунесса — и кто-то засмеялся. Она пошла за Бонни. Хромая — совсем немного, чуть прихрамывая, стараясь не показывать этого. Помпоны оставила лежать — один у борта, один несла в руке, не думая. Майк появился рядом откуда-то сбоку: — Мангл, ты в порядке? Я не думал, что... — В порядке, — перебила она. Голос вышел ровным. Она была почти горда этим фактом. — Может, перенесём следующее выступление на... — Не надо переносить, — сказала она. — Просто дайте мне другую обувь. Без каблука. Майк открыл рот, закрыл, снял очки, протёр их, надел снова. — Хорошо, — сказал он наконец. — Хорошо. Найдём обувь. Она кивнула и продолжила идти. Подсобка встретила её знакомым запахом — сырость, картон, старое дерево. Бонни нашёл аптечку на полке за метёлками, открыл, молча выложил на ящик эластичный бинт. Она села на второй ящик, закатала штанину, посмотрела на лодыжку. Опухоли большой не было — просто покраснение, лёгкая припухлость. Потянула, не разорвала. Несколько дней — и пройдёт. Она знала такие вещи, за годы выступлений падала достаточно раз. Она начала перематывать лодыжку сама, не ожидая помощи. Бонни сел рядом на стеллаж, скрестил руки. Молчал. Не уходил. Она перематывала и думала о Фокси — о том, как он ударил мячом в щит. О грохоте. О том, как этот звук перекрыл музыку. О том, что он сделал это намеренно, чтобы все обернулись, чтобы все увидели её на коленях. Чтобы это не осталось просто падением — чтобы стало событием, которое запомнят. Зачем? Что она ему сделала? Она ничего не сделала. Она просто пришла. — Почему он так? — спросила она. Не ожидала, что скажет это вслух — просто вырвалось. Бонни помолчал. Потом сказал: — Сейчас — потому что ты упала, и это подтвердило то, что он думал. Он думал, что ты не готова, что ты будешь мешать, что это было плохой идеей. И ты упала. Для него это доказательство. — А вообще? — Она затянула бинт, поправила. — Вообще — почему? Бонни посмотрел на неё. Долго. — Это не моя история рассказывать, — сказал он наконец. — Но я скажу одно: когда Фокси на кого-то злится сразу, без причины — это обычно значит, что он чего-то боится. Не тебя конкретно. Просто — чего-то, что ты собой представляешь. — Я — чирлидерша с больным ухом, — сказала Мангл. — Что тут бояться. — Ты — новый человек, — сказал Бонни. — На его площадке. В его доме. И ты пришла надолго, а не на один день. Для Фокси это много. Она закатала штанину обратно. Встала, осторожно проверила лодыжку — держит. Немного больно, терпимо. — Спасибо, — сказала она. — За то, что помог встать. Бонни пожал плечами. Взял соломинку из кармана — она поняла, что это, видимо, постоянный запас — и вставил в зубы. — Завтра попробуй без каблука, — сказал он. — И выйди на площадку с утра, до открытия. Привыкни к покрытию. Там есть нюанс в левом углу — паркет чуть вздыбился, почти незаметно, но ловит ногу. Я покажу. Она посмотрела на него. — Зачем ты помогаешь? — спросила она. Он подумал секунду. Потом сказал, просто и без украшений: — Потому что ты не сдалась. Ты упала посреди зала, при людях, при нём, — он не уточнил, кого имеет в виду под «ним», но и так было понятно, — и не заплакала и не убежала. Ты встала и сама хотела подняться. — Он чуть сдвинул соломинку в зубах. — Таких людей стоит поддерживать. Мангл молчала. За стеной подсобки — там, в зале — снова звучал мяч. Тук-тук-тук. Ровный, уверенный, неостановимый. Фокси вернулся на площадку. Конечно, вернулся — для него это был просто рядовой эпизод, уже забытый, уже позади. Для него паркет всегда будет паркетом, мяч всегда будет мячом, и ничто не изменится от того, что кто-то упал и ушёл перематывать лодыжку. Мангл слушала этот звук и думала о том, что завтра утром придёт на площадку раньше всех. Без каблука. И будет стоять на этом паркете, пока он не станет её. Пока её ноги не запомнят каждую особенность этого покрытия — каждый скользкий участок, каждый стык, тот самый левый угол, где паркет чуть вздыбился. Пока она не будет чувствовать этот пол так же, как чувствует его он. Она взяла со стеллажа второй помпон — тот, что несла в руке и оставила здесь. Расправила смятые ленты, одну за другой, терпеливо, пока они не легли ровно. Потом взяла первый — тот, что подняла у борта. Расправила и его. Положила оба на полку аккуратно, рядом. Завтра.