Глава 6: Одинокий ужин

Пиццерия засыпала медленно. Сначала уходили посетители — постепенно, один за другим, семьями и компаниями, оставляя на столах смятые салфетки и недоеденные корки пиццы. Потом гасли основные огни — Майк ходил по залу и щёлкал выключателями, и зал менялся с каждым щелчком, становился другим, меньше, уютнее и одновременно пустее. Оставались только дежурные лампы — тёплые, янтарные, расставленные низко вдоль стен и над стойкой. Гирлянды гасли последними, и когда они наконец гасли, становилось совсем тихо. Гудели холодильники. Тихо потрескивали игровые автоматы, остывая. Где-то в вентиляции шуршало что-то — не тревожно, просто звук большого здания, которое живёт своей жизнью даже ночью. Мангл сидела в подсобке. Не на нормальном стуле — стул был занят коробками с запасными деталями для автоматов, которые Майк собирался разобрать ещё на прошлой неделе и так и не разобрал. Она сидела на ящике из-под сиропа — деревянном, с выжженной надписью «КЛУБНИКА» на боку. Ящик был чуть низковат для неё, и от этого ноги оказывались в неудобном положении, но вставать и искать что-то другое не хотелось. Не было сил. Она закатала штанину. Лодыжка выглядела хуже, чем утром. Опухоль прибавила за день — небольшая, округлая, мягкая на ощупь. Синяк только начинал проявляться — бледно-лиловое пятно под кожей, которое к завтрашнему утру станет ярче. Она перематывала бинт снова — уже третий раз за день — методично, плотно, стараясь держать нужное натяжение. Пальцы работали сами по себе, без участия головы. Голова была занята другим. Точнее — голова была пустой. Это бывало у неё после особенно тяжёлых дней — не мысли, не слёзы, просто тихая пустота, как после того как выключили звук. Она сидела и перематывала бинт, и смотрела в стену перед собой — в облупившуюся штукатурку с тёмным пятном сырости в углу — и не думала ни о чём конкретном. Или думала. Просто не хотела признавать, о чём. Клоунесса. Слово возвращалось само по себе, без спроса. Она не держалась за него специально — оно просто приходило, как приходит что-то, что задело глубже, чем хотелось бы признавать. Не потому что это было особенно жестоко. Она слышала и хуже. В старой пиццерии хозяева умели говорить вещи, от которых хотелось стать меньше, тише, незаметнее. Одно слово от Фокси было ничем по сравнению с этим. Но в старой пиццерии никто не смеялся в ответ. Там просто молчали. А здесь кто-то засмеялся — тихо, коротко, почти случайно — и этот смех остался в воздухе, осел где-то внутри, и теперь не уходил. Она затянула бинт, расправила края, опустила штанину. Слёзы она почувствовала раньше, чем успела остановить — не настоящие слёзы, просто глаза начали щипать, и что-то горячее сдвинулось за грудиной. Она стиснула зубы. Зажмурилась на секунду. Потом схватила рукав формы и резко провела им по глазам — один раз, жёстко, как будто стирала что-то ненужное. Хватит. Падать будешь снова. Это нормально. Паркет другой, обувь неправильная, надо привыкнуть. Бонни сказал — выйди утром, привыкни к покрытию. Вот и выйди. Встань раньше всех, выйди, стой на этом паркете, пока он не станет твоим. Это просто работа. Работай. Она смотрела на свои руки — на красноватые полосы от бинта на запястье, на ладони, которые ещё помнили рукоятки помпонов. Обычные руки. Руки, которые умеют делать своё дело. Она почти не заметила, как открылась дверь. Скрипнула — тихо, осторожно, как открывают дверь люди, которые не уверены, стоит ли входить, но всё равно входят. Мангл не обернулась сразу — подумала, что это Майк с очередным организационным вопросом, или кто-то из уборщиков. Потом почувствовала запах. Горячее тесто. Томатный соус. Что-то сладкое — ваниль или мёд, она уже начинала путать, потому что Чика клала и то и другое в разные вещи. Она обернулась. Чика стояла в дверях с подносом. Не большим — маленький деревянный поднос, покрытый клетчатой тряпочкой. На нём стояли две вещи: тарелка с куском пиццы и большая кружка. Пицца была с ананасами. Мангл уставилась на неё. Потом подняла взгляд на Чику. — Откуда ты знаешь? — спросила она. — Что знаю? — Чика уже входила, без приглашения, как человек, который давно решил, что сделает что-то, и не собирается тратить время на церемонии. Она огляделась, нашла взглядом ящик рядом с Мангл, сдвинула с него какую-то коробку на пол, поставила поднос и сама присела рядом. Не на ящик — прямо на пол, скрестив ноги, как ребёнок, для которого это совершенно естественная позиция. — Про ананасы, — сказала Мангл. — Ты сказала на кухне. В первый день. — Чика кивнула на тарелку. — Ты сказала «очень люблю» — вот так, тихо, как будто это что-то важное. Я запомнила. Мангл смотрела на неё. Потом на пиццу. Потом снова на неё. — Садись нормально, — сказала она наконец. — Там ящик у стены, возьми. — Мне так удобно, — ответила Чика просто. — Ешь давай. Холодная пицца — это не то же самое, что горячая. У тебя есть минут десять, пока она не остыла. Мангл взяла тарелку с подноса. Пицца была горячей — по-настоящему горячей, только из печи, сыр ещё тянулся. Ананасы лежали сверху — жёлтые, сочные, с лёгким карамельным отблеском от жара духовки. Она откусила кусочек. Вкус был простым. Хорошее тесто, правильный соус, настоящий сыр. Ананасы давали кисло-сладкую ноту, которая Мангл всегда нравилась именно этим — тем, что она неожиданная среди солёного и жирного. Она жевала медленно и смотрела в стену, и не говорила ничего. — Молоко с мёдом, — сказала Чика, кивая на кружку. — Горячее. Для сна полезно, и для нервов. Я всегда так делаю, когда что-то идёт не так. Мангл взяла кружку второй рукой. Обхватила обеими ладонями — так, чтобы тепло шло через пальцы. Молоко было горячим, почти обжигало ладони сквозь керамику, но она не отпускала. Тепло было хорошим. Конкретным. Настоящим. Она сидела так — с тарелкой в одной руке и кружкой в другой — и молчала. Чика тоже молчала. Это было хорошее молчание — не неловкое, не требующее заполнения. Просто два человека сидят в подсобке поздно вечером, один ест, другой составляет компанию, и этого достаточно. Потом Мангл сказала: — Зачем он так? Она не уточняла, кто. Не нужно было. Чика помолчала секунду. Не потому что не знала ответа — Мангл чувствовала, что она знает. Просто подбирала слова. Или решала, сколько говорить. — Он не злой на самом деле, — сказала Чика наконец. — Все так говорят, — ответила Мангл тихо. — Ты, Фредди. Все говорят — он не злой, у него характер, это пройдёт. Но никто не говорит, почему он такой. — Потому что это не наша история рассказывать, — сказала Чика. Точно так же, как Бонни. Одними словами. Мангл подумала, что они, наверное, договорились об этом когда-то — или просто все трое пришли к этому одновременно, потому что уважали друг друга достаточно, чтобы не рассказывать чужое. — Тогда хоть что-нибудь, — попросила Мангл. — Не всё. Просто — чтобы я понимала. Я не понимаю его, и от этого всё кажется хуже. Когда понимаешь — легче. Чика посмотрела на неё. Долго посмотрела — внимательно, как смотрит человек, который видит тебя достаточно хорошо, чтобы понять: вот этому можно сказать чуть больше. Этот не использует это против него. Этот спрашивает, потому что правда хочет понять, а не потому что ищет слабое место. — Хорошо, — сказала она наконец. — Чуть-чуть. Она немного помолчала, собираясь с мыслями. На кухне за стеной что-то тихо гудело — духовки остывали, и это гудение было фоновым, почти успокоительным. — Фокси боится, — сказала Чика. Тихо, спокойно, как говорят очевидные вещи. — Не тебя конкретно. Вообще — людей, которые приходят и остаются. Которые становятся частью чего-то, что он считает своим. Понимаешь? — Площадка его, — сказала Мангл. — Не только площадка. — Чика чуть наклонила голову. — Вся пиццерия. Команда. Фредди, Бонни, я. Мы для него — что-то вроде семьи, хотя он никогда этого не скажет вслух. Он не умеет говорить такие вещи. Но мы есть, и мы никуда не деваемся, и он к этому привык. А ты — новая. Чужая. Пришла непонятно откуда, заняла место, которого раньше не было, и это место теперь рядом с его площадкой, рядом с его командой. — Она пожала плечами. — Он не умеет делиться. Никогда не умел. И не потому что жадный — просто он очень давно привык держать всё крепко. Держать и не отпускать. — Почему? — спросила Мангл. Чика помолчала. — Потому что когда-то отпустил, — сказала она. — И потерял. — Она не стала развивать это дальше — просто оставила в воздухе, коротко и весомо, как что-то, что само объясняет себя, если подумать. — Подробностей не скажу. Это правда его история, не моя. Мангл смотрела на кружку в своих руках. Молоко немного остыло — до той температуры, когда можно пить, не обжигаясь. Она сделала глоток. Мёд был настоящим — не сиропом, а настоящим мёдом, густым, чуть цветочным. Тепло прошло вниз по горлу, осело в груди. — Он думает, что я пришла занять его место, — сказала она. — Да, — согласилась Чика просто. — Но я не хочу его места. Я хочу своё. Маленькое, сбоку, где я никому не мешаю. — Он этого не знает. — Чика посмотрела на неё с чем-то тёплым и немного грустным одновременно. — И не узнает, пока ты не докажешь. Словами ему не докажешь — он не верит словам. Только делом. — Делом, — повторила Мангл. Получилось немного горько — не намеренно, просто само. — Делом у меня сегодня не очень вышло. — Сегодня ты упала, — сказала Чика. — Все падают. Это не дело — это один день. — Она помолчала. — Знаешь, что я заметила? Когда ты падала — ты не закричала. Не запаниковала. Ты упала, посмотрела на него, и встала. Или пыталась встать. — Она чуть улыбнулась. — Это тоже дело. Маленькое, но есть. Мангл посмотрела на неё. Потом медленно откусила ещё кусочек пиццы. Прожевала. Сделала ещё глоток молока. Тепло распространялось по телу постепенно — от рук, где кружка грела ладони, от желудка, куда уходило горячее молоко с мёдом. Внутренняя пустота, которая была там весь вечер, не исчезла, но стала меньше. Чуть плотнее. Не такой звенящей. — Береги ногу, — сказала Чика. — Завтра тебе опять выходить. Майк не отменит, ты же сама сказала. — Сказала. — Тогда спи нормально. И не сиди здесь до полуночи, думая про него. — В голосе Чики была лёгкая строгость — материнская, без возраста, просто такая. — Он думает про своё, ты думай про своё. Завтра утром — площадка. Бонни тебе покажет левый угол. — Он сказал. — Он хороший, — произнесла Чика просто. — Они все хорошие. Даже Фокси. Просто Фокси — это отдельная работа. Больше работы, чем остальные. Но он того стоит — я так думаю. — Она встала с пола — легко, привычно, одним движением. — Доешь пиццу. Не оставляй, я специально сделала с ананасами, остальные не едят, это всё для тебя. Мангл посмотрела на тарелку. Кусок был большим. — Я не съем весь. — Съешь, — сказала Чика с уверенностью человека, который знает, что говорит. — Ты сегодня только печенье ела и, наверное, забыла про обед. — Она взяла поднос — пустой уже, только кружка и тарелка остались у Мангл. — Ночью холодильник открывать можно, там на второй полке контейнер подписан «ЧИКА — НЕ ТРОГАТЬ». Внутри печенье. Если проголодаешься. — Но там написано «не трогать». — Это я написала, — сказала Чика. — Чтобы Фокси не добрался. Тебе можно. Она пошла к двери. — Чика, — позвала Мангл. Та обернулась. — Спасибо. За пиццу. И за молоко. И за то, что пришла. Чика смотрела на неё секунду. Потом улыбнулась — тепло, открыто, как умеют улыбаться только люди, которым не нужно ничего от этой улыбки, кроме самой улыбки. — Это моя работа, — сказала она. — Кормить людей и следить, чтобы они не чахли. — Пауза. — Добро пожаловать в команду, Мангл. По-настоящему. Дверь закрылась. Мангл сидела в тишине подсобки. Гудели холодильники. Потрескивали автоматы. В вентиляции шуршало что-то своё. Она смотрела на тарелку с пиццей. Ананасы немного остыли, но сыр ещё не застыл. Она взяла ещё кусочек. Потом ещё. Потом обхватила кружку обеими руками снова — просто потому что тепло было хорошим, конкретным, настоящим — и допила молоко с мёдом маленькими глотками, до самого дна. За стеной подсобки, там, в тёмном зале, было тихо. Только гул холодильников за стойкой. Только потрескивание остывающих автоматов. Площадка в центре зала пустовала — блестящий паркет в свете дежурных ламп, белые линии разметки, новые кольца с нетронутыми сетками. Она думала о завтрашнем утре. О том, как придёт туда раньше всех. Как встанет на этот паркет в другой обуви — в кроссовках, без каблука — и будет стоять, переступать, чувствовать покрытие подошвами. Как найдёт тот левый угол, где вздыбилась доска. Как запомнит его. Как сделает его своим. Она думала о том, что Чика сказала: только делом. Не словами — делом. Хорошо. Делом — значит делом. Она доела пиццу. Всю, до последнего кусочка, как Чика и сказала. Поставила пустую тарелку на ящик рядом. Посмотрела на свои руки — на полосы от бинта, на ладони. Поправила больное ухо. Оно упало снова. Она поправила ещё раз. Встала, чуть поморщившись — лодыжка напомнила о себе тупой ноющей болью — и пошла в сторону комнаты, где ночевала. В коридоре было темно, только дежурная лампочка горела у потолка — тусклая, жёлтая. Мангл шла по нему, слегка прихрамывая, и тени от её ушей тянулись по стене — одно прямое, второе опавшее. Она остановилась у двери в свою комнату. Прислушалась к тишине пиццерии вокруг. К гудению холодильников. К потрескиванию автоматов. К тому неразличимому фоновому шуму, который есть в каждом большом здании — что-то живёт в стенах, в трубах, в деревянных балках под потолком. Не мёртвая тишина. Живая. Не такая, как в «Забытой звезде». Она открыла дверь и вошла.