Глава 8: Грязная работа

Пиццерия опустела к десяти вечера. Последние посетители ушли с шумом — большая компания молодёжи, которая досидела до закрытия, допивая газировку и не торопясь. Майк попрощался с ними у двери с видом терпеливого человека, который умеет улыбаться, когда хочется сказать совсем другое. Потом закрыл замок, повернул табличку на двери с «ОТКРЫТО» на «ЗАКРЫТО» и громко выдохнул в пустой зал. Чика вышла с кухни, снимая фартук на ходу. — Всё, — сказала она в никуда. — Я домой. Завтра тесто ставить в семь, так что если кто-нибудь снова съест мои заготовки из холодильника — — она не договорила, просто посмотрела в сторону раздевалки, где, очевидно, находился тот самый «кто-нибудь», — — будет разговор. Фредди помахал ей с дивана у стены, где сидел с гитарой. Бонни поднял руку, не отрываясь от книги. Оба были в той стадии усталости, когда двигаться лишний раз не хочется, но уходить тоже не хочется — просто хорошо сидеть в тихом месте после шумного дня. Мангл убирала со столов. Это не было её обязанностью — официально её работа была в другом. Но Чика попросила помочь после матча, когда посетителей было особенно много и столики оказались завалены тарелками, стаканами и скомканными салфетками. Мангл согласилась без раздумий. Она любила эту работу — простую, конкретную, с понятным результатом. Вот грязный стол, вот чистый стол. Хорошо. Она возила тряпкой по поверхности четвёртого столика от входа, думая о том, что завтра надо попросить у Майка кроссовки — нормальные, с хорошим сцеплением, под её размер. О том, что лодыжка сегодня болела меньше, чем вчера. О том, что Бонни обещал показать ей ещё один элемент передвижения по площадке — что-то связанное с тем, как правильно тормозить при смене направления, не теряя равновесия. О Фокси она старалась не думать. Это получалось плохо. Она возила тряпкой по столику и не думала о том, как он опустился на колени после сирены. Совсем не думала о том, как улыбнулся уголками губ, пока команда навалилась на него сверху. Абсолютно не думала об этом несовпадении — грубый, злой, невыносимый человек с одной стороны и тот, кто прыгает над защитником и забивает из немыслимого угла, с другой. Не думала. Тряпка. Стол. Следующий стол. Звук появился из коридора — шаги. Тяжёлые, равномерные, с характерным ритмом человека, который ни перед кем не собирается менять темп. Мангл не обернулась сразу — продолжала тереть стол, хотя он уже был чистым. Потом услышала знакомый голос — низкий, хриплый, с интонацией человека, которого что-то раздражает, и это раздражение он не скрывает: — Майк. Эй. Майк! — Что? — Майк откликнулся из-за стойки, не поднимая головы от планшета. — Это серьёзно? Швабра? Короткая пауза. — Ты ударил Гарика. — Гарик наступил мне на ногу. — Гарик — постоянный посетитель. Он здесь каждую субботу уже два года. — Майк поправил очки. — И ты сказал ему, что его мать, видимо, не учила смотреть под ноги. — Это правда. — Фокси. — Что — Фокси? Это правда или нет? Майк закрыл планшет. Посмотрел на него. — За то, что нахамил постоянному посетителю, — произнёс он ровным голосом человека, который уже не злится, а просто констатирует, — ты сегодня дополнительно отрабатываешь уборку сцены. Швабра в кладовке за кухней, ведро там же. — Пауза. — И не спорь. Ты знаешь правила. Тишина. Мангл, стоявшая у четвёртого стола, не двигалась. — Знаю, — сказал Фокси наконец. Слово вышло коротким и плохо упакованным — злость внутри была больше, чем оно могло вместить. — Ладно. Шаги направились в сторону кладовки. Мангл очень аккуратно и очень тихо переступила к следующему столику. Сцена находилась в дальнем конце зала — небольшое возвышение, деревянный помост, с которого Фредди обычно пел по вечерам. После концертов на ней всегда оставалось: конфетти, если кто-то из детей приходил с хлопушкой, крошки от печенья, которое Чика иногда раздавала со сцены во время выступлений, пятна от пролитых напитков — кто-то всегда умудрялся пролить что-то прямо у края сцены. Плюс общая пыль, плюс следы от обуви, плюс разводы от микрофонной стойки, которую двигали туда-сюда. Майк попросил Мангл помыть сцену ещё три дня назад. Она не успела — сначала было выступление и лодыжка, потом матч и уборка после матча. Сегодня она решила, что сделает это после того, как домоет столики. Она пришла к сцене с ведром и шваброй в половине одиннадцатого. Сцена была пустой — Фредди унёс гитару и аппаратуру в кладовку по обыкновению. Мангл поставила ведро, окунула швабру, отжала и начала с дальнего угла, как привыкла — от стены к краю, длинными равномерными движениями. Работа была простой и успокоительной. Тёплая вода, запах моющего средства, ритмичное движение рук. Она работала методично, думая вполсилы — о завтрашнем утре, о площадке, о левом угле с вздыбившейся доской. Она услышала его раньше, чем увидела. Шаги из коридора — те самые, тяжёлые, равномерные. Потом звук ведра — металлическое бряканье, которое бывает, когда берут ведро не аккуратно, а просто хватают и несут. Потом звук воды из крана за стойкой. Потом шаги снова. Мангл мыла свой угол сцены и смотрела в пол перед собой. Фокси вышел в зал с ведром и шваброй. Остановился, увидев её. Пауза была короткой — он оглядел ситуацию, понял, что она уже здесь, и его лицо сделало то характерное движение, которое Мангл уже начала узнавать: не злость, а что-то предшествующее злости. Раздражение от того, что мир снова оказался не таким, каким должен был быть. Он прошёл к другому концу сцены, поставил ведро. Опустил швабру в воду, отжал — резко, без аккуратности — и начал мыть. Тишина. Они работали параллельно — она на своём конце, он на своём. Расстояние между ними было метров пять — достаточно, чтобы не мешать друг другу. Мангл старалась работать ровно и тихо. Фокси работал иначе — его движения были резкими, короткими, с той агрессией, которую он не умел полностью убирать даже в бытовых вещах. Швабра ударялась о деревянные доски сцены с характерным глухим звуком при каждом движении. Тишина давила. Не враждебно — просто давила, как давит пространство между двумя людьми, которые не знают, что сказать друг другу, и поэтому не говорят ничего. Мангл возила шваброй и думала о том, что это, наверное, самый странный вечер за долгое время. Матч, потом уборка столиков, теперь вот это — совместная мойка сцены в тишине с человеком, который публично назвал её клоунессой несколько дней назад. Жизнь имела странное чувство юмора. Она домыла свой угол, переставила ведро ближе к центру. Окунула швабру, отжала. Начала следующую полосу. Фокси двигался к центру с другой стороны. Его ведро скребло по деревянному полу при каждом перемещении — он не поднимал его, а волочил. Мангл слышала этот звук и непроизвольно морщилась — не потому что это было особенно неприятно, просто после тихой, ритмичной работы любой посторонний звук резал слух. Они приближались к центру. Пять метров между ними. Четыре. Три. Мангл перенесла вес на правую ногу, потянулась шваброй вперёд — захватить широкую полосу — и боковым зрением увидела, что Фокси перемещает ведро. Резко, одним движением — пнул его ногой, направляя в сторону. Именно в её сторону. Ведро скользнуло по деревянному полу сцены, описало короткую дугу и ударилось о ведро Мангл. От удара оба ведра качнулись. Её ведро устояло. Его ведро накренилось, и грязная вода — тёмная, с разводами от растворённой пыли и остатков уборочного средства — выплеснулась через край. Прямо на только что вымытый участок её половины сцены. Лужа растеклась широко — охватила добрых полметра чистого дерева, которое она только что вымыла с усилием, добираясь до старых пятен. Вода была грязной — по-настоящему грязной, с осадком на дне, который теперь размазался тёмными разводами по чистой поверхности. Мангл смотрела на это несколько секунд. Потом подняла взгляд на Фокси. — Ты специально?! Голос вышел резче, чем она планировала. Не крик — но близко к нему. Усталость за день, лодыжка, которая ныла с обеда, вся эта тишина, которая давила последние полчаса, и теперь вот это — весь её чистый участок испорчен, и надо начинать заново, и он стоит там с видом человека, которому, кажется, вообще всё равно. Фокси обернулся. Посмотрел на лужу. Потом на неё. — Не специально, — сказал он. Не извиняясь — просто констатируя. — Слепая ты курица. Я вообще одним глазом вижу, между прочим. — Одним глазом или двумя — ты видел, что я там стою! — Не видел, — сказал он с той же интонацией. — Я смотрел на свою половину, а не на твою. — Твоё ведро на моей половине! — Оно случайно попало. — Ничего не бывает случайно, когда ты в зале! Это вырвалось само по себе — она не планировала это говорить, и сразу поняла, что сказала лишнее. Слишком много смысла в одной фразе. Слишком открыто. Фокси смотрел на неё. Что-то в его взгляде изменилось — незначительно, на долю секунды. Не стало мягче — просто другим. Она не успела понять каким. Потом он шагнул вперёд и взял её швабру. Она не ожидала. Просто вдруг его рука оказалась на рукоятке её швабры — он перехватил её своей рукой, сверху, и они стояли оба, держась за один черенок, со шваброй между ними как разделительной чертой. Расстояние было небольшим — она видела мокрые пряди волос на его лбу, видела, как влажная тельняшка прилипла к плечам, видела шрам под повязкой — краем, бледной полосой на скуле. — Вечно ты всё портишь, зайчиха, — произнёс он сквозь зубы. Не громко. Почти тихо. — Отпусти швабру. Зайчиха. Она зафиксировала это слово краем сознания — отложила туда, куда откладывают вещи, к которым надо вернуться потом. — Сам отпусти, — сказала она. — Я первая мыла этот угол. Это была моя территория. — Твоя территория теперь под водой. — Потому что ты пнул ведро! — Я уже сказал — случайно! — А я уже сказала — не верю! Они стояли, тяжело дыша, со шваброй между ними. Вблизи она замечала вещи, которые с расстояния были не видны. Глубокие тени под глазами — он устал, по-настоящему устал, игра сегодня была тяжёлой. Небольшой порез на подбородке — она не заметила его раньше, наверное, случился во время одного из контактных эпизодов. На тыльной стороне его правой руки, той, что держала швабру, — несколько свежих ссадин от паркета, когда он падал в первом тайме. Он смотрел на неё прямо — один открытый глаз, с той концентрацией, которая у него, кажется, никогда не выключалась полностью даже в самые обычные моменты. Её уши дрожали. Она чувствовала это — мелкое, почти неразличимое дрожание, которое бывает у неё от злости или от чего-то ещё, что она не всегда умела называть точно. Больное ухо тоже дрожало — и немного ныло, как всегда под нагрузкой. — Отпусти, — повторил он. Тише. Уже не приказывал — просто говорил. — После тебя, — сказала она. Пауза. Потом он отпустил. Резко, одним движением — убрал руку, как убирают от чего-то горячего. Она не ожидала такой резкости — качнулась назад, швабра ушла в сторону, она поймала равновесие в последний момент, схватившись свободной рукой за край сцены. Не упала. Почти. Фокси смотрел на неё. Потом отвернулся — резко, так же, как отпустил швабру. Поднял свою швабру с пола, бросил её в ведро. Поднял ведро — тоже резко, вода плеснула, на этот раз на его собственные ноги, и он поморщился. — Домывай сама, — сказал он, не оборачиваясь. — Я пойду налью чистой воды. — Зачем, если ты уходишь? — Потому что ты не можешь закончить одним ведром, — сказал он — по-прежнему не оборачиваясь, уже уходя к стойке. — Воды не хватит. Там уже грязная совсем. Она смотрела ему в спину. Он дошёл до стойки, поставил своё ведро, открыл кран. Вода потекла — сначала горячая, потом Мангл слышала, как он её разбавил холодной, потом снова горячей. Он добавил моющее средство — два хороших плеска, она слышала по звуку. Потом поднял ведро и понёс обратно. Поставил посередине сцены. Не у её ног, не у своего участка — ровно посередине. Посмотрел на неё. — Пользуйся, — сказал он. Потом взял швабру, окунул в общее ведро — снова в то, что было посередине — и начал заново мыть свой участок. Мангл смотрела на него секунду. Потом на ведро посередине. Она не понимала, что именно сейчас произошло. Они только что держались за одну швабру и говорили друг другу неприятное. А теперь он принёс новое ведро с чистой водой и поставил его посередине — без слов, без объяснений, как будто это само собой разумеется. Она окунула швабру в чистую воду. Начала заново мыть залитый участок. Они работали рядом — теперь ближе, потому что ведро стояло посередине, и оба к нему подходили. Тишина вернулась, но это была другая тишина — не та, что давила раньше. Просто два человека работали в одном пространстве. Просто тишина. Фокси мыл без агрессии теперь — ровными, методичными движениями, которые, видимо, были его нормой, когда он не злился. Она краем зрения замечала, что он работает аккуратнее, чем казалось сначала. Тщательно. Не халтурно. Бонни появился в дверях зала — проверить, что ли, или просто проходил мимо. Остановился, увидел их обоих на сцене. Посмотрел на общее ведро посередине. Поднял бровь — медленно, выразительно, вопросительно. Никто из них не заметил его. Или сделали вид, что не заметили. Бонни постоял ещё секунду. Потом тихо ушёл. На сцене продолжали мыть пол. Она домыла свой залитый участок раньше — потому что взяла чистую воду сразу, и пятна ушли без остатка. Выпрямилась, потянулась, услышала, как хрустит спина. Поставила швабру в ведро. Фокси ещё возился со своим концом. Она стояла и смотрела на свой участок — чистый, влажно блестящий в свете дежурных ламп. — Ты хорошо работаешь, — сказала она. Это вышло неожиданно — она не планировала это говорить. Просто вышло. Потому что это было правдой, и она привыкла говорить правду, даже когда это неудобно. Фокси остановился. Не обернулся, просто перестал двигаться на секунду. — Что? — спросил он. — Мыть. Ты хорошо моешь. Ровно. Долгая пауза. — Я много чего умею, — сказал он наконец. Голос был странным — не злым, не мягким. Просто немного сбитым с толку, как бывает у людей, которые ждали одного, а получили другое. — Не только мяч гонять. — Я знаю, — сказала Мангл. — Откуда? Она подумала секунду. — Автомат, — сказала она. — «Пиратская охота». Ты починил его за три минуты. Молчание. Он закончил мыть. Выпрямился. Поставил швабру. Взял ведро — теперь аккуратно, двумя руками. Повернулся к ней. Не насмешливо. Просто посмотрел. — Ты запомнила, — произнёс он. Не вопросительно. — Да. Он смотрел на неё ещё секунду. Потом отвёл взгляд — в сторону, на чистую сцену. Что-то во взгляде было такое, что она опять не успела разобрать. Что-то короткое и плохо скрытое. — Завтра кто-то снова что-нибудь прольёт, — сказал он. — Бессмысленная работа. — Наверное. — Тогда зачем стараться? — Потому что сейчас чисто, — сказала она просто. — Сейчас — чисто, и это хорошо. Потом будет снова грязно, и снова помоем. Это просто работа. Он смотрел на неё. Она не могла понять его выражения — оно было слишком сложным для усталого вечера. Что-то между раздражением и чем-то другим, у которого не было простого названия. Потом он взял ведро и пошёл к выходу со сцены. — Воду вылей сама, — сказал он, не оборачиваясь. — Твоё ведро тяжёлое, не дотащишь. Поставь вот там, у борта. Я потом вынесу. Мангл посмотрела на ведро у своих ног. Потом на его удаляющуюся спину. Хвост покачивался в такт шагам — пушистый, с белым кончиком, влажный на нижней трети от того, что задел воду на полу. Она поставила ведро у борта. Потом взяла свою швабру и отнесла в кладовку. Вернулась. Забрала обе тряпки, повесила сохнуть. Выключила свет над сценой — щёлкнул выключатель, одна лампа погасла, зал стал чуть темнее. У выхода из зала она остановилась. Оглянулась на сцену — чистую, влажно блестящую, пустую. Завтра Фредди выйдет на неё с гитарой, дети будут бегать рядом и, возможно, кто-нибудь прольёт газировку у самого края. Всё это правда. Но сейчас — чисто. Она выключила последний свет и пошла в сторону своей комнаты. В коридоре было темно. Она шла по нему на ощупь — правой рукой вдоль стены, чувствуя прохладную штукатурку под пальцами. Лодыжка ныла — устала за день. Больное ухо упало — она поправила его машинально, в темноте, где никто не видел. За спиной, в тёмном зале, Фокси, наверное, уже нёс его ведро к раковине. Или уже унёс. Она не слышала. Она думала о том, что он сказал — воду вылей сама, ведро тяжёлое, не дотащишь. Думала, как это было сказано — не заботливо, не нежно, просто информационно, как факт. Просто он знал, что ведро тяжёлое, и сказал. Потому что это было рационально. Потому что это имело смысл. Это не было добротой. Или было, только упакованной так, что снаружи выглядело как инструкция. Она не знала. Просто шла по тёмному коридору, держась за стену, и думала об этом. Сжимала и разжимала пальцы правой руки — той, которая только что держала черенок одной швабры с ним. Нашла дверь своей комнаты. Открыла. Вошла. За стеной тихо гудели холодильники. Большое здание дышало своим ночным дыханием. Где-то в вентиляции шуршало что-то привычное. Мангл легла не раздеваясь — просто упала на кровать лицом вверх, вытянулась, закрыла глаза. Лодыжка ныла. Спина чуть болела от нескольких часов с мокрой шваброй. Руки гудели. Она думала о сцене. О чистом дереве под дежурными лампами. О том, что он поставил ведро посередине. Потом перестала думать и заснула.