Глава 17: Случайное столкновение

Фокси не планировал выходить на пробежку в то утро. Точнее — он планировал, но позже. Обычно он бегал после основной тренировки на площадке, когда тело уже было разогрето и готово к другой нагрузке. Пять кругов вокруг пиццерии — не много, не спринт, просто поддерживать кардио, держать лёгкие в тонусе. Рутина, часть распорядка. Но в то утро тренировка пошла не так. Он не мог войти в ритм. Это случалось редко — настолько редко, что он не сразу понял, что именно происходит. Первые двадцать минут он вёл мяч и думал, что сейчас разойдётся. Потом делал броски и думал, что следующий получится лучше. Потом работал с финтами и понял, что нет — сегодня не тот день. Тело было в порядке, руки были в порядке, лёгкие работали нормально. Но что-то в голове было занято другим, и это другое тянуло за собой внимание, не давая сосредоточиться на площадке. Он знал, чем была занята голова. Следы на паркете. Прошло три дня с того утра, когда он их обнаружил. Майк вымыл паркет на следующий день — следы исчезли, и на их месте появились новые. Каждое утро теперь Фокси замечал их — свежие, от ранней тренировки. Маленький размер, узкая нога, тот же маршрут с небольшими вариациями. Иногда следы шли дальше, чем в предыдущий раз — ближе к трёхочковой с другого угла, ближе к центру, новые точки. Прогресс. Он видел прогресс по следам. Это было странно и одновременно логично — он умел читать паркет так же, как читал игру. Паркет рассказывал истории о тех, кто по нему ходил, если знать, куда смотреть. Эта история рассказывала о человеке, который работает. Он не мог об этом не думать. Пытался — не получалось. Думал о следах вместо того чтобы думать о броске, и бросок уходил не туда, и он злился, и злость тоже не помогала. В итоге бросил мяч в корзину — немного резче, чем следовало — и пошёл на пробежку. Раньше времени. Тело само пошло, потому что телу нужна была другая нагрузка — бег, где нет мяча и нет паркета и нет следов, а есть только ноги и дорога и воздух. Он вышел через чёрный ход. Пиццерия «У Фредди» стояла в промышленном квартале — не самом красивом месте города, но удобном: широкие тротуары, мало машин по утрам, несколько деревьев вдоль ограды соседнего склада. Для пробежки вполне. Фокси бежал в своём темпе — не быстро, не медленно. Равномерно, как метроном. Левый, правый, левый, правый. Хвост при беге держал прямо — инстинктивно, давно выработанный баланс. Уши прижались к голове от скорости и ветра. Голова, наконец, начала очищаться. Это было главное в пробежке — не километры, не время, а это. Мысли при беге переставали быть липкими. Они ещё были там, но уже не цеплялись так, начинали течь свободнее, как вода, которую расшевелили. Следы на паркете. Бонни, который пришёл на площадку и сделал вид, что ничего не знает. Чика, которая сказала — каждый день, в пять утра. Он бежал и думал о том, что она делает это две недели. Каждое утро. Без выходных, насколько он мог судить по следам. Без того, чтобы кто-то знал — кроме Бонни, конечно, и Чики, которая слышала через стену. Без него. Это было важной деталью. Она делала это — тренировалась на его площадке, на его паркете, в его утреннее время — и делала это без него. Не против него. Просто без. Не спрашивая разрешения, не объявляя, не апеллируя. Просто приходила и работала. Он завернул за угол — второй круг — и притормозил. Остановился. На площадке перед пиццерией — там, где обычно была пустая парковка — кто-то был. Он увидел это краем глаза и среагировал раньше мысли: замедлился, остановился у угла здания. Посмотрел. Мангл. Она стояла на краю парковки — там, где асфальт переходил в полосу тротуарной плитки. Одна. В кроссовках, спортивных шортах и майке, с мячом в руках. Она бросала — снова и снова, в несуществующее кольцо, в точку на стене здания, которую, видимо, обозначила для себя как цель. Просто бросала, смотрела, куда пришёл мяч, подбирала, бросала снова. Он остановился у угла и смотрел. Она не видела его — стояла спиной в три четверти, смотрела на свою импровизированную цель. Мяч летел — некрасиво, с неправильным вращением — ударялся о стену, отскакивал. Она шла за ним, подбирала. Возвращалась на исходную позицию. Снова. Он стоял и наблюдал, и думал о том, что это было почти правильно. Локоть — чуть низковат. Кисть — недоводит, срезает мяч. Нога — правая не дотягивает усилие до конца, она останавливает его на половине. Но всё остальное — почти правильно. Не «совсем неправильно», как он думал. Не «клоунесса с помпонами». Почти правильно — что означало, что правильно было бы при небольшой коррекции. Она промазала десятый раз подряд — мяч ушёл в сторону, ударился об угол стены, отскочил далеко. Она пробежала за ним, подобрала, вернулась. Остановилась. Опустила руки с мячом. Опустила голову. Он видел с расстояния, как она закрыла глаза — секунду, две. Потом выдохнула — он не слышал, но видел по плечам, как они опустились с выдохом. Потом подняла голову, посмотрела на свою цель на стене. Подняла мяч снова. Бросила. На этот раз — ближе. Мяч ударился в нужное место на стене, отскочил прямо, она поймала его на отскоке без лишних движений. Маленькая победа. Он видел, как что-то изменилось в её плечах — расправились чуть больше. Он не выдержал. Это было нерациональным решением — он понимал это в тот момент, когда выходил из-за угла. Рациональным было бы пройти мимо, не обнаруживать своего присутствия, вернуться на пробежку. Он наблюдал за ней без её ведома уже несколько минут, это само по себе было неловко, и продолжать наблюдение было хуже. Рациональным было уйти. Он вышел из-за угла. — Локоть выше держи. Она развернулась резко — мяч едва не выпал из рук, она поймала его рефлекторно. Смотрела на него. В её взгляде была не испуганность — скорее настороженность, то выражение, с которым смотрят, когда не знают, чего ожидать от следующей секунды. — Ты следил, — сказала она. Не вопросом — констатацией. — Я бежал, — сказал он. — Ты мешаешь моему маршруту. Вечно под ногами путаешься. Она смотрела на него. Он видел, как она решает что-то внутри — принять это объяснение или не принять. По её лицу было видно, что не принимает, но и спорить не станет. — Локоть, — повторил он. — Ты его держишь низко. Когда бросаешь — он опускается на полпути, и мяч уходит вниз от нужной траектории. Она смотрела на него ещё секунду. Потом посмотрела на свою руку с мячом. — Как высоко? Он подошёл. Не спросил — просто подошёл. Это было его способом двигаться — не спрашивать разрешения на каждое действие, просто делать, если это было нужно. Встал сзади. Почти вплотную. Она замерла — он почувствовал это по тому, как изменилось её дыхание. Не испуг — что-то другое. Он не стал об этом думать. Взял её за запястье — правой рукой, осторожно. Поднял её руку с мячом. Не сильно — просто показал положение. — Вот здесь, — сказал он. — Локоть на уровне плеча. Не выше — это другая ошибка. Именно здесь. Она не двигалась. Стояла очень тихо — он слышал её дыхание, короткое и чуть неровное, то ли от усталости после тренировки, то ли от чего-то другого, он опять не стал об этом думать. — Чувствуешь? — спросил он. — Да, — сказала она. Голос был тихим. — Теперь кисть. — Он перенёс руку выше, на её запястье, проверяя угол. — Ты её срезаешь. Не срезай — веди до конца. Как будто хочешь положить мяч в кольцо сверху, а не кинуть его. — Положить сверху, — повторила она. — Мяч не снаряд, — сказал он. — Ты его не швыряешь. Ты его кладёшь. Понимаешь разницу? — Кажется, да. Он чуть скорректировал угол её локтя — буквально на несколько градусов, движение было небольшим. Потом убрал руку. Отступил на шаг. — Попробуй. Она прицелилась в свою точку на стене. Бросила. Мяч полетел по другой траектории — выше, с правильным вращением. Ударился в стену именно туда, куда она целилась. Отскочил прямо. Она поймала его. Посмотрела на мяч. Потом на точку на стене. — Запомни это ощущение, — сказал он. — Не думай о нём — просто запомни. — Ты повторяешь то, что говорит Бонни, — сказала она. Он посмотрел на неё. — Что? — спросил он. Она обернулась — медленно, как будто только сейчас поняла, что сказала лишнее. Посмотрела на него. В её глазах было что-то похожее на «я не должна была это говорить» и одновременно «ну и ладно, что сказала». — Ничего, — сказала она. — Нет, — сказал он. — Не «ничего». Ты сказала — повторяешь то, что говорит Бонни. Значит, Бонни тебя учит. — Он смотрел на неё. — Давно? Она молчала секунду. Потом — прямо, не отводя глаз: — Две недели. — Две недели, — повторил он. — Каждое утро. В пять. Тишина. Он смотрел на неё — на мяч в её руках, на кроссовки, на то, как она стоит — чуть иначе, чем несколько недель назад. Более уверенно. Ноги чуть шире, колени мягче — правильная стойка, которую ей кто-то поставил. Бонни. — Он не сказал мне, — произнёс Фокси. — Я попросила не говорить, — сказала Мангл. — Почему? Она смотрела на него. Прямо, не отводя взгляда, и в этом взгляде было что-то, что он читал с трудом — не потому что это было сложным, а потому что оно было очень простым и от этой простоты немного неудобным. — Потому что я хотела сначала научиться, — сказала она. — А потом показать. Не рассказать — показать. — Пауза. — Ты не веришь словам. Я это поняла ещё в первые дни. Тебе нужно видеть. Он молчал. Это было верно. Он не верил словам — не потому что люди лгут, а потому что слова можно составить правильно, не имея за ними ничего. Дело — другое. Дело нельзя составить, дело надо сделать. Она это поняла. За несколько дней — поняла. — И что ты хочешь мне показать? — спросил он наконец. Мангл посмотрела на мяч в своих руках. Потом на него. — Не сейчас, — сказала она. — Ещё не готова. — Пауза, короткая, осознанная. — Но скоро. Он смотрел на неё. В голове прокручивалось несколько вещей одновременно — так всегда было у него, несколько потоков, которые шли параллельно. Первый: она знает свои слабые стороны и работает над ними — это говорило о голове, которая правильно устроена. Второй: она сказала «ещё не готова» — не «я уже готова», не «дай мне шанс», а именно «ещё не готова, но скоро». Это говорило о том, что она не переоценивает себя, а это было редкостью. Третий — и этот был тем, который он меньше всего хотел думать — она сказала «ты не веришь словам, тебе нужно видеть» и это было таким точным попаданием, что он не нашёл, что ответить. — Покажешь, — сказал он наконец. Не утвердительно, не вопросительно. Просто признал как факт. — Покажу, — подтвердила она. Они стояли на краю парковки. Утреннее небо было серым — облачно, ни холодно ни тепло, такое небо, которое ничего не обещает и ничем не угрожает. Мяч был в её руках. Его следы от кроссовок остались на мокром асфальте — он не заметил, что асфальт здесь был чуть влажным от ночного тумана. — Локоть запомнила? — спросил он. — Запомнила, — сказала она. — И кисть. — И кисть. Он кивнул. Один раз — коротко, тем кивком, которым не соглашаются, а принимают к сведению. Потом повернулся и пошёл обратно на пробежку. Она смотрела ему в спину — он не видел, но знал. Люди всегда смотрят вслед тому, кто уходит. Это рефлекс. Он завернул за угол. Пробежал ещё три круга. Голова была чистой — наконец, без следов, без паркета, без ничего. Просто бег, просто ноги, просто воздух. На третьем круге, проходя мимо парковки снова, увидел краем глаза: она ещё там. Стоит на той же точке, бросает в свою отметку на стене. Мяч летел по правильной траектории — с нужным вращением, кисть довела до конца. Локоть на уровне плеча. Он не останавливался. Пробежал мимо, не показывая, что смотрел. Но видел. Вернувшись в пиццерию, он пошёл на кухню за водой. Там была Чика — она всегда была на кухне в это время. Она посмотрела на него, когда он вошёл. Ничего не сказала. Он налил воды. Выпил. Поставил стакан. — Видел её, — сказал он. Не объясняя кого. — Знаю, — сказала Чика. Она раскатывала тесто, не поднимая взгляда. — Она тренируется снаружи. — Когда площадка занята — тренируется снаружи, — уточнила Чика. — Когда ты уходишь — заходит. Когда ты приходишь раньше неё — снаружи. — Пауза. — Она не хочет тебя беспокоить. Фокси стоял у раковины и смотрел на стакан в своей руке. — Она меня не беспокоит, — сказал он. Чика раскатывала тесто. Ничего не ответила. — Я говорю серьёзно, — сказал он. — Она не беспокоит. — Я слышу, — сказала Чика. Молчание. — Я поправил ей локоть, — сказал он. Зачем он это говорил — непонятно. Просто говорил. — Знаю, — сказала Чика. Голос её был ровным, без намёков, без подтекста — она умела так, это было одним из её умений. — Откуда знаешь? — Окно на кухне выходит на парковку, — сказала она. — Я открыла его проветрить. Фокси посмотрел на окно. Оно было открыто — небольшое, кухонное, под потолком. С него как раз была видна часть парковки. Он поставил стакан. — Ничего такого, — сказал он. — Я ничего не говорю, — сказала Чика. Раскатала тесто ещё раз. Перевернула. Снова раскатала. Фокси постоял ещё секунду. — Она сказала «ещё не готова, но скоро», — произнёс он. — Да, — сказала Чика. — Ты знала, что она так скажет? — Я знала, что она так думает, — поправила Чика. — Она упрямая. Когда ставит себе цель — идёт к ней. — Небольшая пауза. — Как некоторые другие люди, которых я знаю. Фокси не ответил. Но ухо у него дёрнулось. Он вышел с кухни. Прошёл по коридору в сторону раздевалки. Остановился на площадке — она была пустой, посетители ещё не начали приходить. Прошёл к трёхочковой линии. Встал. Поднял воображаемый мяч — руки привычно приняли положение. Локоть на уровне плеча. Кисть доводит до конца. Не швырять — класть. Он знал это давно. Это было частью его техники — встроено, автоматизировано, с восьми лет. Но объяснять это другому — другое. Когда объясняешь — начинаешь видеть по-другому. Видишь со стороны. Видишь механику, которую обычно не замечаешь, потому что она твоя и ты в ней живёшь. Он стоял на трёхочковой и думал о том, как её рука сдвинулась под его пальцами — на несколько градусов, небольшое движение. О том, как поменялась траектория мяча — сразу, с первого раза после поправки. Быстро учится. Он не хотел думать об этом. Но думал. Потом взял мяч из корзины — своей привычной рукой — и начал разминку. Методично, по порядку. Одна задача, потом следующая. На площадке было тихо. За окном на парковке, которую он не видел отсюда, она ещё, наверное, бросала в свою отметку на стене. Локоть на уровне плеча. Кисть до конца. Он работал, и думал об этом, и не позволял себе выходить из раздевалки и смотреть. Почти не позволял.