Глава 18: Помощь зала

Трёхочковый не давался. Это было фактом, который Мангл признавала без особых эмоций — просто факт, как факт о погоде или о том, что левое ухо не держит форму. Она работала над ним каждое утро — с тех пор как Бонни начал её учить, трёхочковый стал отдельной задачей, которую они выносили в конец каждой тренировки. Двадцать минут только на трёхочковый — с разных точек дуги, с левого угла, с правого, с центра. Она бросала и бросала и бросала, и прогресс был — она чувствовала его, Бонни говорил о нём, — но попадала всё равно не так часто, как хотела. Проблема была в нескольких вещах одновременно. Первое — расстояние. Трёхочковая линия требовала усилия, которое было чуть больше привычного для неё. Не намного — но достаточно, чтобы тело само добавляло лишнее напряжение в плечо, и это напряжение ломало механику броска. Она это чувствовала. Знала, где ломается. Но знать и исправить — разные вещи. Второе — скорость решения. На средней дистанции она уже успевала прицелиться, поймать момент. На трёхочковой момент был другим — чуть быстрее, чуть острее, и она иногда бросала в него, иногда чуть опаздывала. Третье — и это было самым тонким — она думала. Слишком много думала. На средних бросках она уже начинала не думать, просто делать. На трёхочковом каждый раз в голове включался короткий монолог: сейчас, локоть, кисть, не слишком сильно, не слишком мягко, куда смотришь. И этот монолог съедал долю секунды, которая была нужна для броска. Бонни говорил: перестань думать. Она кивала и начинала думать о том, как перестать думать. В тот день она осталась после основной тренировки. Бонни ушёл — у него было что-то на кухне, он помогал Чике передвигать тяжёлые полки. Мангл осталась на площадке. Взяла мяч. Встала на трёхочковую — левый угол, та точка, с которой у неё не шло больше всего. Бросила. Мяч ударился об обод. Отскочил. Бросила ещё раз. Ниже. Вообще не долетел до кольца — ударился о щит с неправильной стороны. Она посмотрела на мяч, который упал под кольцом, и почувствовала то знакомое внутреннее движение — не отчаяние, что-то тупее и скучнее. Усталость от конкретной проблемы, которая не решается. Она подобрала мяч. Вернулась на точку. Попробовала иначе — шире поставила ноги, чуть изменила угол корпуса. Бросила. Обод. Снова. — Хватит мучить мяч. Она не обернулась — узнала голос сразу. Просто продолжала смотреть на кольцо. — Иди сюда. Теперь обернулась. Фокси стоял у входа на площадку — не в игровой форме, в обычном: тельняшка, тренировочные штаны, кеды. Он вошёл — она не слышала когда, он умел ходить тихо, несмотря на свой рост, — и теперь шёл к ней. Не торопясь. С тем видом человека, который принял решение и идёт его исполнять, не тратя времени на объяснение принятого решения самому себе. Она стояла с мячом и ждала. Он остановился перед ней. Посмотрел на неё — коротко, оценивающе. Потом посмотрел на её ноги. На плечи. На то, как она держит мяч. — Поставь мяч. Она опустила мяч на пол у ног. — Стойка, — сказал он. Она заняла стойку. Он обошёл её — медленно, по полукругу. Смотрел со стороны, как смотрит человек, который ищет конкретную вещь и знает, где примерно она находится. — Плечи, — сказал он. — Что — плечи? — Ты их поднимаешь перед броском. Правое — выше, чем нужно. — Он встал сзади неё, и она снова почувствовала это — его присутствие за спиной, то самое тепло и тот самый запах паркета и чего-то смолистого. — Поднимаешь и зажимаешь. Это съедает усилие — вместо того чтобы идти в руку, оно уходит в плечевой сустав. Опусти. Она опустила плечи. — Ниже. Опустила ещё. — Вот здесь. — Он коснулся её правого плеча — кончиками пальцев, лёгко, фиксируя положение. — Запомни это. Не поднимать. — Я понял, — сказала она. Потом поправила — по-русски не «понял», поправила: — Поняла. — Теперь твой хвост, — сказал он. Она посмотрела вниз — на свой короткий пушистый хвостик, который болтался независимо от её намерений. — Что с ним? — Он тянет тебя назад, когда ты прыгаешь, — объяснил Фокси. — Ты не замечаешь этого, потому что привыкла. Но при прыжке на трёхочковую тебе нужно тянуться вперёд и вверх — а хвост компенсирует, тянет назад. Ты теряешь несколько сантиметров высоты и несколько граммов усилия. — Несколько граммов, — повторила она. — На трёхочковой это важно? — На трёхочковой это важно, — подтвердил он. — Надо его фиксировать при броске. — Он помолчал секунду. — Можно? Она поняла, что он имеет в виду, только когда он уже взял её хвост в руку. Остановилась. Он держал её хвост — осторожно, двумя пальцами у основания, придерживая так, чтобы он не болтался при движении. Не крепко — просто фиксировал. Это было очень конкретное прикосновение к очень конкретному месту, и Мангл сразу поняла, почему это место было конкретным. Для аниматроников хвост — не просто анатомическая деталь. Это часть тела, чувствительная, личная. Не так, как, например, рука, которую можно взять при помощи с чем-нибудь. Хвост — это интимнее. Не грубо интимно — просто лично. Как уши, которые дёргаются от звука и выдают то, что не хочешь показывать. Она замерла. Он, кажется, понял это — или почувствовал по тому, как она остановилась, — потому что его пальцы чуть ослабли. Но не отпустили. — Прыгай, — сказал он. — И кидай. Голос был хрипловатым. Чуть тише, чем обычно. Она не повернула голову — просто смотрела прямо на кольцо. Взяла мяч. Встала на точку — левый угол трёхочковой. Почувствовала его руку на своём хвосте — лёгкую, удерживающую. Почувствовала, как хвост не тянет назад — просто есть, просто фиксированный. Опустила плечи — то положение, которое он показал. Не поднимать. Прицелилась. Прыгнула. Прыжок был другим. Не потому что стало больше силы — потому что вектор изменился. Она почувствовала это в воздухе — тело тянулось вперёд и вверх, не назад. Рука шла правильно, локоть на уровне, кисть до конца. Бросила. Мяч полетел. Она приземлилась и ещё не знала — просто смотрела вверх. Мяч описал дугу — высокую, правильную, с тем вращением, которое она чувствовала в кисти. Долетел до кольца. И вошёл. Чисто. Без касания обода — сетка качнулась и опустила мяч вниз тихим шелестящим движением. Мангл стояла под кольцом и смотрела на сетку. — Спасибо, — сказала она. Шёпотом. Тихо — она не планировала так тихо, просто вышло. Его рука отпустила хвост. Она обернулась. Он стоял на шаг сзади — отступил, как только она приземлилась. Уши у него были чуть красными у основания — она заметила это сразу, это было сложно не заметить. Лисьи уши краснеют у основания — она не знала этого до сегодня, теперь знала. Краснеют, когда их хозяин смущён или взволнован или испытывает что-то, что не хочет испытывать в данный конкретный момент. Он отвёл взгляд — в сторону, на кольцо. — Работай дальше, — сказал он. Голос был ровным, но чуть форсированным — как бывает, когда берут под контроль то, что само по себе неровное. — Я... мне надо бежать. Он пошёл к выходу с площадки. Быстро — не убегал, но быстро. Мангл смотрела ему в спину. На белые полосы тельняшки. На рыжий хвост с белым кончиком, который покачивался при ходьбе. На то, как он идёт — всегда с той же точностью, с тем же ритмом, но сейчас чуть быстрее обычного. Она опустила руку. Прижала её к боку — к тому месту, где только что была его ладонь. Хвост слабо подрагивал. Она подождала секунду. Потом взяла мяч, который упал у кольца. Вернулась на точку — левый угол трёхочковой. Встала. Опустила плечи. Вспомнила ощущение прыжка — вперёд и вверх, не назад. Бросила. Попала. Снова вернулась. Снова бросила. Снова попала. Она работала ещё полчаса одна на площадке — с трёхочковой, с разных точек дуги. Попадала через раз сначала, потом чаще. Левый угол — который всегда был хуже — начал идти лучше. Не идеально, но лучше. Она думала о том, что он сказал — работай дальше. Не «молодец», не «хорошо», просто — работай дальше. Это было правильно. Именно это она и делала. И о том, что уши у него были красными у основания. И о том, что его рука на её хвосте была лёгкой — очень лёгкой, почти осторожной, как держат что-то, с чем нужно быть аккуратным. Она работала дальше. Бонни вернулся через час. Вошёл на площадку, увидел её за работой. Остановился. Посмотрел на то, как она бросает — с левого угла, не спеша, с правильным вращением. Посмотрел на то, как мяч входит в кольцо. Потом снова. — Стоп, — сказал он. Она остановилась. Обернулась. Бонни смотрел на неё с тем выражением, которое она научилась читать как «что-то изменилось и я хочу понять что». — Покажи ещё раз, — сказал он. Она встала на точку. Бросила. Попала. Бонни молчал секунду. — Что ты сделала по-другому? — Плечи, — сказала она. — Не поднимать. И хвост — зафиксировать при прыжке. — Она помолчала. — Мне показали. — Кто? Она смотрела на него. Он смотрел на неё. — Понятно, — сказал он. Без удивления, без особой интонации. Просто — понятно. — Это ничего не значит, — сказала она. — Я ничего не сказал. — Ты так посмотрел. — Я посмотрел на твой бросок, — сказал Бонни. — Он стал лучше. Это хорошо. — Он вышел на площадку. — Покажи ещё раз, с правого угла. Она показала с правого угла. Он смотрел. Кивнул. — Хорошо. Теперь после ведения — не с места, а в движении. Они работали ещё час — уже вдвоём, как обычно. Бонни давал задачи, она выполняла. Трёхочковые в движении, трёхочковые после финта, трёхочковые под давлением — он имитировал защитника, не давал бросать спокойно. Попадала не всегда — но чаще, чем до этого утра. В конце тренировки, когда они уже заканчивали и она складывала мячи в корзину, Бонни сказал: — Я рад, что он помог. Она не ответила. — Это первый раз, — продолжил Бонни. — Когда он сам. Без повода. Пришёл и помог. Мангл складывала мячи и молчала. — Это что-то значит, — сказал Бонни. — Ты сам только что сказал, что ничего не значит, — напомнила она. — Я сказал, что ничего не сказал, — уточнил Бонни. — Это другое. Она поставила последний мяч в корзину. Выпрямилась. Посмотрела на Бонни. — Что это значит? — спросила она. Он думал секунду. Потом сказал: — Он не делает вещей без причины. Никогда. — Пауза. — Когда он делает что-то — это потому что не может не делать. Потому что что-то внутри становится сильнее, чем его привычка не делать. Мангл смотрела на него. — Ты говоришь сложно, — сказала она. — Я говорю точно, — возразил Бонни. — Сложность — в нём, не в словах. Она подумала об этом. О том, как он пришёл на площадку. Как сказал — хватит мучить мяч. Как взял её хвост — осторожно, двумя пальцами, и уши покраснели у основания. Как потом почти убежал. Потому что что-то внутри становится сильнее. — Не думай об этом сейчас, — сказал Бонни, как будто читал. — Просто работай. Остальное само разберётся. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда, — сказал он просто. Она взяла полотенце с борта — вытерла лицо, руки. Посмотрела на площадку. На трёхочковую линию — на левый угол, который сегодня стал чуть лучше. — Завтра в пять? — спросила она. — В пять, — сказал Бонни. Она пошла с площадки. В коридоре было тихо. Из кухни доносился запах — Чика что-то пекла, ваниль и корица. Из зала — голоса первых посетителей, пиццерия открывалась. Она шла по коридору и держала в руке полотенце, которое давно следовало повесить сохнуть. Шла и думала о том, что трёхочковый сегодня пошёл. По-настоящему пошёл — не случайно попала один раз, а несколько раз подряд, с разных точек, в движении. И о том, что уши у него были красными у основания. Она повесила полотенце на крючок в коридоре. Поправила больное ухо — упало, конечно. И пошла на кухню — за завтраком, за Чикой, за обычным утром, которое сегодня было чуть другим. Несколько часов спустя, в середине дня, когда зал был полон и Мангл помогала Майку раздавать рекламные листовки у стойки, она краем зрения увидела Фокси. Он шёл через зал — по своему обычному маршруту, от раздевалки к площадке. Шёл, не смотрел по сторонам. Потом остановился у корзины с мячами, взял один, подбросил в воздух, поймал. Потом, не оборачиваясь — не мог видеть её — взял мяч другой рукой. Встал. Опустил плечи — правое, которое обычно держал чуть выше, опустил специально, осознанно, на долю секунды задержал в том положении, которое показывал ей. Проверял сам себя. Она смотрела на это от стойки, с рекламным листком в руке. Он, наверное, не знал, что она здесь. Он просто проверял — встал, опустил плечи, почувствовал что-то, кивнул сам себе. Потом пошёл на площадку. Она отвела взгляд. Посмотрела на листовку в руке. На посетителей, которым надо было её раздать. На Майка рядом, который что-то объяснял гостю. Потом снова посмотрела на площадку — туда, где Фокси уже вёл мяч. Ровно, уверенно, с той точностью каждого движения, которую она знала уже достаточно хорошо. Опустила плечи. Правое — которое она тоже держала чуть выше, оказывается. Просто раньше не замечала. Опустила. Почувствовала разницу — небольшую, но реальную. Что-то в верхней части спины расслабилось. Она стояла у стойки с рекламным листком, с опущенными плечами, и смотрела в зал перед собой — на столики, на детей у автоматов, на яркие лампы под абажурами цвета карамели. Хорошее место. Она давно это думала, но не говорила вслух. Хорошее место.