Глава 19: Драка с гостями

Они появились в пятницу вечером. Пятница была лучшим днём недели в пиццерии «У Фредди» — это знали все, кто здесь работал. Пятница означала: зал заполнен с шести вечера до закрытия, все столики заняты, очередь у стойки, дети у автоматов, Фредди на сцене с полной программой, а не урезанной будничной. Пятница пахла горячей пиццей и карамелью и немного праздником — тем особым пятничным праздником, когда рабочая неделя закончилась и можно просто быть там, где хорошо. Мангл любила пятницы. Она работала в зале — раздавала меню новым посетителям, помогала Чике с подносами в час пик, отвечала на вопросы детей про автоматы. Это была живая, тёплая работа — она двигалась от столика к столику, от стойки к кухне, и в этом движении была своя радость, которую она не ожидала найти в пиццерии, но нашла. Фредди пел на сцене. Репертуар у него был разнообразным — что-то джазовое, что-то с роком, что-то совсем лёгкое и весёлое. Сейчас он играл что-то медленное, низкие ноты басовой струны ложились поверх гула зала мягко и уютно. Несколько посетителей у ближних столиков покачивались в такт. Бонни сидел в своём углу с книгой — как всегда в пятницу вечером, когда не было игры. Он читал, иногда поднимал голову, смотрел по залу, снова читал. Его длинные синие уши свисали по бокам, почти касаясь плеч. Фокси был на площадке — после закрытия должна была быть короткая тренировочная игра с несколькими ребятами из района, он готовился. Ходил по паркету, разминал руки, делал лёгкие броски. Одним глазом следил за залом — как всегда, он всегда следил за залом, даже когда казалось, что занят другим. Всё было обычным. Всё было хорошим. Потом открылась входная дверь, и всё перестало быть обычным. Их было трое. Мангл увидела их сразу — потому что они двигались иначе, чем обычные посетители. Обычные посетители входили и оглядывались в поисках свободного столика, прикидывали куда сесть, некоторые сразу шли к стойке. Эти трое вошли иначе: медленно, намеренно, с тем видом, с которым входят люди, которые пришли не за пиццей. Первый — широкий, с короткой стрижкой, в расстёгнутой рубашке. Лет восемнадцати, может немного больше. Он шёл первым и смотрел по залу с тем оценивающим взглядом, который бывает у людей, привыкших считать чужое пространство своим. Второй — высокий, тощий, с серьгой в ухе. Шёл чуть сзади, руки в карманах. Третий — самый молодой на вид, лет шестнадцати, с телефоном в руке. Они прошли мимо стойки, не останавливаясь. Толкнули плечом посетителя, который шёл навстречу — мужчина с ребёнком, тот схватил дочку за руку, отступил в сторону, не стал связываться. Трое прошли мимо, даже не обернувшись. Мангл несла поднос с двумя пиццами к столику у окна. Она остановилась на секунду — посмотрела на них. Потом продолжила идти, потому что пицца остывала. Поставила поднос, получила спасибо от семьи за столиком, обернулась. Увидела Чику. Чика шла через зал с большим подносом — три пиццы и несколько напитков. Шла быстро, как всегда в час пик, лавируя между столиками. Первый из троих — широкий, с короткой стрижкой — стоял прямо у неё на пути. Чика остановилась. Сказала вежливо: — Извините, можно пройти? Он не подвинулся. — Куда торопишься, цыпа? — сказал он. Громко — достаточно громко, чтобы несколько ближних столиков обернулись. — Поставь поднос, поговорим. — Мне нужно доставить заказ, — сказала Чика. Голос её был ровным — она умела держать ровный голос, это была профессиональная необходимость. — Пожалуйста, дайте пройти. — Успеешь, — сказал он. — Никуда твоя пицца не денется. — Он взял её за локоть — не больно, но взял, придержал. — Ты здесь работаешь? Давно? Поднос качнулся. Один стакан с газировкой соскользнул с края, упал на пол — не разбился, пластиковый, но газировка разлилась. Чика попыталась удержать равновесие. Мангл уже шла к ним. Она не думала — просто шла. Поставила свой пустой поднос на ближайший столик на ходу и подошла. — Отпусти её, — сказала она. Широкий обернулся. Посмотрел на неё — оценивающе, медленно, сверху вниз. Потом улыбнулся — той улыбкой, которая не является улыбкой. — О. Ещё одна пришла. — Он отпустил Чику — не потому что послушался, а потому что переключился. — Ты кто такая? — Персонал, — сказала Мангл. — Этого достаточно. Отойдите, пожалуйста. — Пожалуйста, — повторил он, передразнивая интонацию. Его друзья засмеялись — тот смех, который существует только для того, чтобы показать, что говорящий смешной. — Слышали? Пожалуйста! Мангл стояла перед ним и смотрела прямо. Не вызывающе — просто прямо, потому что опускать взгляд было хуже. Она была ниже его, он был шире её, и логика ситуации была не в её пользу, но логика ситуации сейчас не имела значения. Чика была рядом и держала поднос с одной оставшейся пиццей, и в её глазах было что-то, что Мангл не хотела видеть — смесь того, что она старается держать лицо, и того, что ей это стоит усилий. — Вам надо выйти, — сказала Мангл. — Или я позову охрану. — Охрану, — сказал он. — Серьёзно? — Он шагнул ближе. — Ты меня выгоняешь? Маленькая такая, с ушами? Он поднял руку. Она не успела понять, что он собирается сделать — просто почувствовала резкое, острое ощущение боли в левом ухе. Он дёрнул его — не сильно, не жестоко, просто так, как дёргают что-то, что торчит, не думая о том, что это живое и что это больно. Но ухо было больным. Старая травма отозвалась сразу — резкой, горячей болью, которая прошла от уха вниз по шее, и Мангл вскрикнула — коротко, непроизвольно, этот звук вышел раньше, чем она успела его остановить. Нехорошо вышло. Потому что этот звук услышали. Из раздевалки вылетел Фокси. Не вышел — именно вылетел. Он был на площадке, когда это случилось, услышал её вскрик — и этот звук сделал что-то с его системой принятия решений, потому что между «услышал» и «уже в зале» не было паузы. Он двигался быстро. Быстрее, чем обычно — быстрее, чем на площадке. Там была своя скорость, игровая. Здесь была другая — та, которая бывает, когда тело реагирует на конкретный звук и конкретное зрелище. Он видел всё сразу — Мангл с рукой у уха, широкого парня рядом с ней, ещё двоих за спиной, Чику с подносом, залитый газировкой пол. Его правый глаз выхватил главное: она держится за ухо. Кто-то тронул её ухо. Он врезался в широкого с той скоростью, которую набрал за несколько секунд пересечения зала. — РУКИ УБРАЛ! Это был не голос — рык. Тот самый звук, который бывает у людей в конкретных ситуациях и который не поддаётся обычному контролю. Широкий не ожидал — он стоял спиной к площадке, не видел, откуда. Фокси врезался в него плечом, толчок был жёстким, широкий отлетел на шаг в сторону, врезался в соседний столик. Посетители у этого столика вскочили — двое детей заплакали. Дальше было быстро и некрасиво. Фокси дрался не так, как в кино. Там дерутся красиво — удары с замахом, правильная стойка, ноги на ширине плеч. Он дрался иначе: быстро, плотно, без лишнего. Локтем в бок широкому, пока тот ещё не восстановил равновесие. Уход от руки второго — высокого тощего — шагом в сторону, тот промазал, Фокси подбил его под колено сзади, тот упал на одно колено. Хвост мелькнул — один раз, жёстко, хлестнул по ногам третьего, который пытался зайти сбоку. Третий споткнулся. Из коридора появился Бонни. Он шёл быстро, без бега — Бонни никогда не бегал без нужды, это было его принципом. Но когда он вошёл в зал и оценил ситуацию, движение его стало точнее. Он обошёл третьего — того, который споткнулся от хвоста — и взял его за плечо с той профессиональной уверенностью, с которой берут людей, которых надо остановить. Не ударил — просто взял, с нажимом, и третий замер. Широкий попытался встать, Фокси не дал — не ударил снова, просто встал над ним так, что вставать не хотелось. Это умение — занимать пространство так, чтобы с ним не спорили — у него было природным. Тощий высокий сидел на полу, держась за колено. Третий стоял с Бонни за плечом и очень хотел, чтобы его отпустили. Всё заняло, наверное, минуту. Может, меньше. Зал стоял тихо. Фредди остановил игру на сцене — опустил гитару, смотрел. Несколько посетителей поднялись — кто из испуга, кто из инстинкта. Дети, которые плакали, не успокоились. Потом откуда-то появился охранник — запыхавшийся, явно бежал от другого входа. Майк выбежал из-за стойки. Фокси стоял над широким и тяжело дышал. Не от усталости — от адреналина, который ещё не нашёл выхода. Нижняя губа кровила — тонкая струйка, он сам ещё не заметил. Рассечена изнутри, наверное, при первом столкновении. На костяшках правой руки — красное, не кровь ещё, но будет. Охранник взял широкого под руки, поднял. Потом жестом показал двоим другим — на выход. Они пошли. Не спорили — Бонни проводил третьего взглядом, который не требовал слов. Майк что-то говорил охраннику — быстро, тихо, кивая на дверь. Охранник кивал. Чика поставила поднос на ближайший столик. Подошла к Мангл. Мангл сидела на полу. Не упала — просто опустилась сама, когда всё закончилось, потому что ноги не хотели держать. Сидела на паркете зала, прижав ладонь к уху. Ухо горело — не острой болью, как в момент, когда дёрнули, а глухой, нудной, пульсирующей. Та самая старая травма, которую потревожили. Она не плакала. Просто сидела, держась за ухо, и смотрела на залитый газировкой пол перед собой. Чика присела рядом на корточки. — Ты как? — спросила она. — Больно, — сказала Мангл. — Пройдёт. — Дай посмотрю. — Не надо. Просто ушибла. Пройдёт. Тень упала на пол рядом с ней — знакомая, узнаваемая. Она подняла взгляд. Фокси. Он опустился перед ней на корточки — резко, быстро, как садятся люди, когда надо смотреть в глаза человеку, который ниже. Смотрел на неё — прямо, внимательно. На его нижней губе была кровь — он так и не заметил, или заметил и не думал об этом. — Больно? — спросил он. Голос был тихим — не мягким, не нежным, просто тихим, из тех, которыми говорят, когда зал вокруг притих и громко говорить неуместно. — Уже меньше, — сказала она. — Дай посмотрю. Это было то же, что сказала Чика, но иначе. Чика спрашивала. Он говорил — не требовал, но говорил, как говорят люди, которые намерены сделать что-то и ждут только что участие второй стороны станет проще. Она убрала ладонь от уха. Он посмотрел — внимательно, без спешки. Его взгляд прошёл по уху, по месту, где была старая травма — он знал об этой травме, она не рассказывала, но он знал, это было видно по тому, как именно он смотрел. Не просто «что случилось», а «что именно с этим ухом». — Не опухло ещё, — сказал он. — Но будет. Холодное надо. — Да, — сказала она. Он смотрел на неё ещё секунду. Потом сказал — тихо, и в его голосе было что-то, что она не сразу опознала, потому что это было новым: — Тебя кто трогать разрешил? Она смотрела на него. — Только я имею право тебя бесить, — сказал он. — Запомни это. Он встал — одним движением, резко — и ушёл. Не в раздевалку, не на площадку — просто ушёл в сторону коридора, туда где меньше людей и меньше глаз. Чика смотрела ему вслед. Потом посмотрела на Мангл. Мангл сидела на паркете с рукой у уха и смотрела туда, куда он ушёл. В её глазах было выражение человека, который только что услышал что-то, что нужно осмыслить, но прямо сейчас нет на это ресурса. — Встань, — сказала Чика мягко. — Идём, приложим холодное. Она подала Мангл руку. Мангл взяла. Встала — медленно, держась за ухо. Зал вокруг начинал приходить в себя. Фредди тронул струны на сцене — тихо, не мелодию, просто обозначил: всё, продолжаем. Несколько посетителей, которые стояли, сели обратно. Дети у автоматов уже забыли, что было — один из них снова тыкал кнопки, второй что-то кричал третьему. Майк стоял у стойки с видом человека, которому нужно написать три отчёта, сделать два звонка и успокоить нескольких гостей одновременно. — Всё хорошо? — спросил он, увидев Мангл. — Хорошо, — сказала она. — Фокси... — Потом, — перебила Чика. — Сейчас ей нужен лёд. Майк кивнул. Посторонился. Чика повела Мангл на кухню. На кухне было тихо — гул духовок, запах остывающей пиццы. Чика открыла морозилку, нашла пакет замороженного горошка — стандартное кухонное средство от ушибов, она всегда держала его на этот случай. Обернула в полотенце. Приложила к уху Мангл. — Держи. Мангл держала. Холод был хорошим — тупой, отрезающий боль. Она сидела на ящике у стены — на том самом, который знала уже наизусть, «КЛУБНИКА», выжженная надпись на боку — и держала горошек в полотенце и молчала. Чика налила ей воды. Поставила стакан рядом. Молчали несколько минут. Потом Мангл сказала: — Он сказал — только я имею право тебя бесить. — Слышала, — сказала Чика. — Что это значит? Чика немного помолчала. Потом сказала — осторожно, как выбирают слова, когда хотят быть точными, а не просто красивыми: — Это значит, что ты его. — Пауза. — Он пока не понял как именно. Но ты его. Мангл смотрела в стену перед собой. Замороженный горошек холодил ухо. Боль утихала — медленно, но утихала. — Он поранился, — сказала она. — Губа кровила. — Знаю. — Надо перевязать. — Знаю, — повторила Чика. — Он не даст. — Я попробую. Чика посмотрела на неё. Долго посмотрела. — Хорошо, — сказала она наконец. — Попробуй. — Встала. — Аптечка в подсобке, на полке за метёлками. Мангл взяла горошек от уха. Пощупала осторожно — опухоль начиналась, небольшая, мягкая. Больно, но терпимо. Не так, как бывало раньше, когда ухо болело по-настоящему. Встала. Взяла стакан с водой, выпила. Пошла в подсобку за аптечкой. Нашла — быстро, она знала эту полку. Взяла аптечку под мышку. Пошла искать его. Он был там, где она и думала — у чёрного хода, за кухней. Сидел на ступеньке, прислонившись к двери. Один. Ночной воздух через приоткрытую дверь — тёплый, с запахом асфальта и чего-то далёкого, травяного. Она остановилась у двери. Он поднял голову. Посмотрел на аптечку у неё под мышкой. Потом на неё. — Иди отсюда, — сказал он. — Я сам. — Не ври, — сказала она. — Ты даже не видишь куда течёт. Повязка мешает. Он смотрел на неё. В его взгляде было несколько вещей одновременно — усталость, остаточный адреналин, что-то ещё, что она не успела разобрать. Потом — чуть в сторону. Подвинулся на ступеньке. Она поняла это как «садись». Открыла дверь шире, вышла на крыльцо, опустилась рядом. Открыла аптечку. Нашла вату, перекись, пластырь. — Не дёргайся, — сказала она. — Будет щипать. Он ничего не ответил. Она смочила вату перекисью. Осмотрела его губу — рассечена изнутри, краем зуба, наверное, при первом столкновении. Небольшое. Она протянула руку к его лицу. Остановилась на секунду — потому что это было близко, это требовало быть близко, и она хотела убедиться, что он не отстранится резко. Он не отстранился. Она прикоснулась ваткой к рассечению — аккуратно, кончиками пальцев. Он вздрогнул — один раз, коротко. Не отвёл голову. Просто сидел и позволял ей делать то, что она делала. Она очищала рану — медленно, осторожно. Её пальцы дрожали чуть-чуть — она это чувствовала. Он был близко — его дыхание, его запах, тёплый воздух с его стороны. Она видела каждую деталь его лица: ресницы, бледный шрам под повязкой на скуле, несколько веснушек на носу — она не замечала их раньше. Она бормотала что-то — тихо, под нос, не специально: — Идиот. Лезут в драку, даже не подумав, что могут пострадать... — А ты бы не полезла? — спросил он. Тихо. — К тебе бы пристали — я бы не полез? Она остановила ваткой. — Я не об этом, — сказала она. — А я об этом. Она смотрела на него секунду. Потом продолжила — приложила чистую ваткой, промокнула. Взяла маленький пластырь. — Сюда нельзя пластырь, — сказала она. — Внутри рта. Просто прополощи потом солёной водой. — Знаю, — сказал он. — Откуда? — Бывало раньше. Она убрала ваткой. Посмотрела на рану — чисто, кровь остановилась. Небольшое, заживёт быстро. Её рука задержалась у его лица. Не потому что было нужно — уже было не нужно. Просто — задержалась. Одно лишнее мгновение, когда пальцы ещё помнили его кожу под собой. Он поймал её запястье. Не крепко. Не больно. Просто взял — большим и указательным пальцем, у самого основания ладони. Она замерла. — Мангл, — сказал он. — Что? — прошептала она. Пауза. Долгая пауза — в которой был ночной воздух, и запах асфальта, и звуки зала через закрытую дверь, и его пальцы на её запястье. — Ничего, — сказал он. — Спасибо. Иди спать. Он отпустил её запястье. Она убрала руку. Закрыла аптечку. Встала со ступеньки. Стояла над ним секунду, не уходила. — Тебе тоже надо спать, — сказала она. — Знаю. — Ты сидишь на ступеньке. — Я знаю, где я сижу. Она посмотрела на него — на то, как он сидит, прислонившись к двери, с головой, чуть опущенной вперёд. Усталый. Не сломленный — просто усталый, по-настоящему, той глубокой усталостью, которую не видят днём. — Фокси, — сказала она. Он поднял голову. — Спасибо, — сказала она. — Что пришёл. Он смотрел на неё. В его открытом глазу — в том единственном, правом — было что-то, что она не умела ещё читать до конца. Что-то, для чего у неё пока не было слов. — Иди спать, — повторил он. Она ушла. Зашла в пиццерию, прошла по тёмному коридору к своей комнате. Поставила аптечку на полку. Легла. Её запястье ещё помнило его пальцы — большой и указательный, у самого основания ладони. Конкретное, настоящее прикосновение. Она лежала и смотрела на своё пятно сырости на потолке — остров с бухтой на северной стороне. Слышала через стену тихие звуки пиццерии. Потом — шаги. Его шаги — тяжёлые, равномерные. По коридору, мимо её двери. Остановились на секунду. Потом пошли дальше. Она лежала и не спала долго.