Часть 4

Миссури повидала много болезненных вещей за свои годы работы экстрасенсом. Способность читать мысли была далека от игр и забав. В конце концов, люди редко склонны задерживаться на хороших моментах жизни. Нет, человеческой природе свойственно сосредотачиваться на плохом, и только когда они сосредотачивались на плохом с исключительной силой, они искали помощи. А в наши дни такие экстрасенсы, как она, были для большинства людей крайней мерой, так что Миссури привыкла видеть людей в их самые низкие и самые разрушенные моменты. Джон Винчестер не был ни первым, ни последним охотником, появившимся на её пороге, и каждый из них нёс свою собственную болезненную историю. Были и сверхъестественные существа, такие же, как она, и другие, ищущие объяснения странным вещам, происходящим в их жизни. Затем были потерянные души; люди, ищущие ответы и решения для проблемы под названием жизнь. Даже её повседневные клиенты, обеспокоенные неверными супругами, непослушными детьми и больными близкими, приходили со своей собственной болью и печалью. Почему-то в этот момент Стайлз был сразу всеми ими. Охотником, ищущим правду, искрой, ищущей ответы, потерянной душой в поисках пути и мальчиком, испуганным за своего отца. Стайлз колебался, впуская её, открытый, но всё ещё осторожный и сопротивляющийся, когда она тянулась. Но Миссури была терпелива, просто позволила Стайлзу привыкнуть к её присутствию и ждала. Мгновение спустя Стайлз впустил её полностью, разрушив все стены, которые возвёл, чтобы не пускать её. Это было почти ошеломляюще — внезапный поток образов, хлынувший в её мысленный взор быстрее, чем она могла осмыслить; она уловила лишь вспышки: бородатый молодой человек в кожаной куртке, солнечный свет, струящийся сквозь ветви деревьев на кладбище, и мужчина постарше, спорящий со Стайлзом из-за коробки с пончиками, прежде чем Стайлз, кажется, осознал, насколько хаотичной была связь. Всё немного замедлилось, и Миссури почувствовала, как Стайлз пытается организовать свои мысли, — начали всплывать образы из его раннего детства. Она получила представление о семье Стайлза, когда он был младше: единственный ребёнок отца, служившего в полиции, того самого мужчины, который держал ту коробку с пончиками, и женщины с красивой улыбкой. Перед её мысленным взором пронеслась серия воспоминаний, хаотично перескакивающих через годы: вот Стайлз учится кататься на велосипеде, вот мать укачивает его перед сном, вот его первый день в школе. В конце концов они обрели подобие порядка, выстроившись в примерную хронологию взросления Стайлза. Затем пришли воспоминания о больнице, мать Стайлза, кричащая на кухне, вспышкой крыша больницы, его отец, отключившийся на диване, и Стайлз, съёжившийся в шкафу наверху. Стайлз отстранился, связь почти порвалась до предела, прежде чем снова укрепиться. Теперь Стайлз был старше, впервые вёл джип своей матери в одиночку, опустив стёкла, солнечный свет струился сквозь листву деревьев, а из динамиков гремела музыка. Было несколько быстрых вспышек воспоминаний — Стайлз пробуется в лакросс, цветы у надгробия, сидит на пассажирском сиденье в полицейской машине отца, — а затем они снова в джипе, и с ним другой парень, с копной каштановых волос и широкой улыбкой. Скотт, — подумал Стайлз, и это имя вызвало в нём такой резонирующий гул умиротворения, что Миссури не могла не улыбнуться и не сжать руки Стайлза, прося показать ещё. Теперь Стайлз был осторожен с тем, что позволял ей видеть, осознавал он это или нет. Миссури подозревала, что он не полностью отдавал себе в этом отчёт; скорее всего, инстинктивно Стайлз утаивал самые глубокие части себя. Вместо связного повествования это походило на переключение каналов на старом телевизоре: мысли Стайлза снова мелькали, то в фокусе, то вне его, иногда слишком быстро, чтобы она могла уследить, и в нехронологическом порядке. Она прошла через ещё несколько лет — вспышки дней рождений, Рождества, годовщин, хороших и плохих времён, выходных с ночёвками, бессонных ночей за написанием работ, ссор с отцом, полуночных примирений за едой, красивой девушки с волосами, подобными яркому солнцу, и самыми зелёными глазами, тренировок по лакроссу и пикников у озера, киномарафонов и турниров по видеоиграм, ночной вылазки в лес, — а затем всё начало мелькать быстрее, её способность фокусироваться уменьшалась, так что оставался лишь непрерывный поток несвязных образов. Миссури попыталась успокоить его, выровняла собственное дыхание и послала волну ободрения, но Стайлз продолжал нестись сквозь всё это с головокружительной скоростью. Тело в лесу, мужчина с клыками, склонившийся над Лидией на поле для лакросса, пистолет, приставленный к лицу, пока мужчина шепчет ему на ухо, бросок коктейля Молотова в оборотня, Скотт, рычащий на него в раздевалке, и темноволосая девушка с захватывающей дух улыбкой, смеющаяся, пока Стайлз пытается отдышаться. Молодой человек в кожаной куртке, выгоняющий их со своей территории, тело половинки девушки, наблюдение за тем, как мужчину давит его джип, и ужасающее чувство невозможности пошевелиться. Борьба, чтобы удержать того же молодого человека над водой в школьном бассейне, Скотт, прижимающий его к стене спальни, первый момент, когда Стайлз использовал свою искру, чтобы создать линию из горного ясеня, охотники, похищающие его после чемпионской игры. Были намёки на других оборотней — светловолосая девушка, излучающая уверенность, стоический молодой человек, сложенный как дерево, высокий кудрявый парень, — все они мелькали так быстро, что она не могла получить о них больше, чем самое поверхностное впечатление. Был слепой мужчина и женщина с когтистыми ногами, ужасающий зверь, возвышающийся над ним, и Стайлз, изо всех сил пытающийся держать себя в руках в машине скорой помощи. Он поцеловал девушку в её подвале, смеялся, когда её руки неуклюже возились с его пряжкой ремня, и плакал, когда увидел её тело в больнице. Он сидел без сна ночами, пытаясь сложить кусочки воедино, запрятал всё глубоко внутрь, когда Дерек умер, потому что не мог позволить себе потратить время, чтобы справиться с этим должным образом, и ступил в лужу бензина с колотящимся сердцем и готовностью сделать всё, чтобы Скотт остался с ним. Стайлз снова перескочил вперёд, позволяя ей видеть лишь обрывки. Его отец пропал, Лидия поцеловала его в раздевалке, а затем не было ничего, кроме ледяной воды, льда в её венах, и ощущение тьмы, последовавшее за этим, чуть не выбило воздух из её лёгких. Всё после этого было хаотичным; ужасающие образы Стайлза и тёмного существа. Стайлз, готовящий взрыв в полицейском участке, с наслаждением проворачивающий лезвие в животе Скотта, питающийся болью и страданиями оборотня, кричащий от ужаса и просыпающийся в пустой комнате, Скотт, крепко обнимающий его в больнице. Снег, падающий вокруг него, когда он держит меч у своего живота, крик Лидии, бесконечно звучащий эхом в ушах, давящее присутствие людей и Эллисон, лежащая в гробу в центре зала. Шквал кошмаров, панических атак, срыв на лестничной клетке, его отец, вскрикивающий от неожиданности, — а затем Стайлз вырвался от неё, разорвав всякую связь.

***

Стайлз, задыхаясь, вырвал руки из рук Миссури и бросился на пол, чтобы создать между ними дистанцию. Его вырвало, он почувствовал себя так, словно только что пережил один из своих самых сильных панических приступов. Это было одно из худших ощущений: дрожь, поселившаяся глубоко в костях, сухие позывы к рвоте, пульсирующая головная боль и чувство оторванности от всего. — Вот, съешь это, — сказала Миссури, вкладывая что-то ему в руку. Стайлз вслепую отправил это в рот, подавляя очередной приступ сухой рвоты из-за внезапного прилива сладости на языке. — Шоколад? — выдавил он, заставляя себя проглотить и молясь, чтобы его действительно не вырвало. Миссури пожала плечами, глядя на него со странной интенсивностью, которая несколько встревожила его. — Обычно помогает. Стайлз откинулся назад, прислонившись к холодильнику, позволяя глазам закрыться, пытаясь заблокировать беспокойство в комнате и снова взять под контроль сердцебиение. — Пожалуй, это похоже на ощущение, будто дементор высосал мою душу, — пробормотал он. — Это было тяжёлое чтение, — признала Миссури. Впервые в её голосе послышалась неуверенность. Стайлз не мог винить её за это; получить изрядную порцию его жизни, даже в таком отредактированном виде, как у него получилось, одним непрерывным потоком было тяжело и для него, а он уже пережил это однажды. Он открыл один глаз, критически глядя на неё, гадая, о чём эта женщина думает. — Да неужели? — сказал он просто, чтобы заполнить пустоту. Миссури всё ещё смотрела на него так, что у него мурашки бежали по коже; задумчиво и понимающе, будто он стоял перед ней обнажённый, до самой своей запятнанной и разрушенной души. — А мне показалось, всё прошло гладко. Итак, доктор Фил, скажи мне, что ты думаешь, — продолжил он, поднимаясь с пола и плюхаясь обратно на стул. Покончить с этим разговором как можно быстрее было, наверное, лучшим выходом. Миссури переплела пальцы, подаваясь вперёд и говоря: — Я думаю, тебе стоит поехать домой. Стайлз моргнул, затем рассмеялся. — Что? Нет, это абсурд. Я не могу вернуться. Не сейчас. Я просто, я должен остаться. С чего ты взяла, я ни за что не... — он замолчал, сумев выдать лишь один связный вопрос. — Почему? — Потому что, милый, то, что ты делаешь сейчас, — мягко сказала Миссури, — никогда не искупит того, что случилось. Стайлз сглотнул, с шумом закрыл рот и опустил взгляд на свои руки, начав ковырять заусенцы, не в силах подавить горячую волну стыда, захлестнувшую его от её слов. Он не особо рассматривал этот год как искупление за то, что сделал; знал, что ничто из того, что он когда-либо сможет сделать, не искупит его поступков с Ногицуне, но услышать, как другой человек вслух соглашается с этим, задело на каком-то фундаментальном уровне, который он не мог сформулировать даже для себя. Словно, даже зная правду в глубине души, часть его всё ещё хотела услышать утешительную ложь от кого-то другого. — Ты знаешь, почему? Стайлз кивнул, крепко зажмурившись и сдерживая грозящие выступить слёзы. Он знал, почему никогда не сможет загладить боль, которую причинил. Это была тьма вокруг его сердца, тьма, привязанная к его душе. Она касалась всего, что делал Стайлз, отравляла мир, и лучшее, на что Стайлз мог надеяться, — это сдерживать её. Миссури протянула руку, чтобы приподнять его подбородок, заставив Стайлза взглянуть на неё. Она мягко улыбнулась ему. — Нет, Стайлз, причина не в этом. Та тьма, что я видела в твоём разуме, та тьма в твоей душе, то, что ты чувствуешь здесь, — сказала она, положив руку себе на сердце. — Это не делает тебя плохим человеком. Ты не можешь искупить случившееся, потому что это не твои грехи, которые нужно искупать. — Некоторые из них мои, — хрипло сказал Стайлз. Некоторые из них, большинство из них, все они; какая разница? — Что ж, — сказала Миссури, — даже если смотреть на это так, я бы сказала, что ты уже сделал достаточно. Поезжай домой, Стайлз. Я обещаю, то, что ты там найдёшь, не то, чего ты боишься. — Откуда ты знаешь? — сказал Стайлз, поспешно вытирая глаза, пока не стало слишком заметно, что он плачет. — Меня не было дома месяцами. Я не разговаривал ни с кем из них. Они, наверное, ненавидят меня за то, что я ушёл. — И что заставляет тебя так думать? Стайлз, судя по тому, что я видела, я твёрдо верю, что они были бы очень рады, если бы ты вернулся домой. Стайлз невесело рассмеялся, сдался в попытках скрыть слёзы и просто вдавил основания ладоней в глаза. Хотя он утаил от Миссури много своих воспоминаний, само копание в тех, что он показал, и разделение некоторых из них, казалось, разрушило все тщательно возведённые стены, которые он строил в последние годы и месяцы. Вещи, которые он давно считал погребёнными и забытыми, стали пугающе ясными, а вещи, которые он изо всех сил старался забыть, подняли свои уродливые головы. — Потому что, — дрожащим голосом сказал он, изо всех сил стараясь сосредоточиться на разговоре и не уйти в себя вместе с ужасами, требующими внимания в его разуме, — я оставил свой телефон, но есть и другие способы связаться с человеком, и мои друзья поначалу очень волновались, но, знаешь, со временем они разозлились. — И ты думаешь, они продолжат злиться, даже когда ты вернёшься? — спросила Миссури. — Я не знаю, — прохрипел Стайлз, прижимая руку к груди, где его сердце билось сильно и тяжело, словно пытаясь вырваться из рёбер. — Может быть. У них есть на это полное право. Я, по сути, бросил их после того, как Элли... после всего, что случилось. Миссури кивнула, молча поджав губы на мгновение, так что единственными звуками в комнате были прерывистое дыхание Стайлза и низкий гул холодильника. — Ты жалеешь, что ушёл? — сказала она наконец. Стайлз крепко зажмурился, качая головой. — Нет, конечно, нет. То есть, да. Я не знаю. — Он опёрся локтем о стол и прижал ладонь ко лбу, чувствуя головокружение. Кожа была натянута, воздух наэлектризован, каждое ощущение усиливалось в десять раз, становясь всеобъемлющим, словно его тело растягивалось и было готово разлететься на миллион кусков. Шум крови в ушах был оглушительным до такой степени, что он почти не услышал, как Миссури повторяет его имя. — Я думал, ты сказала, что это поможет, — выдохнул он, слёзы снова защипали в уголках глаз, когда он вцепился в стол и попытался сделать ровный вдох. — Стайлз. Стайлз, посмотри на меня. Просто сосредоточься на моём голосе, — успокаивающе сказала она. — Всё хорошо. Ты в порядке. Стайлз снова рассмеялся и покачал головой, острые края дерева снизу стола впивались в кончики пальцев. — Нет, не хорошо. Это так чертовски далеко от «хорошо». Ты грёбаный экстрасенс, ты должна давать мне полезные советы, но всё, что ты можешь сказать, — это «поезжай домой», а я не могу поехать домой. — Почему нет? Почему ты не можешь поехать домой? Он сделал судорожный вдох. — Я дал себе год, — сказал он, постукивая пальцами по столу и считая про себя. — Один год. И он ещё не закончился. Я не закончил. Я должен закончить то, что начал.

***

Джон снова нажал на дверной звонок Миссури ровно через два часа пятнадцать минут после того, как уехал. Экстрасенсу потребовалось несколько минут, чтобы открыть дверь, и когда она это сделала, Джону пришлось посмотреть дважды. Женщина выглядела совершенно измождённой по сравнению с утром, плечи опущены, лицо усталое. Стайлз шёл позади неё, глубоко забившись в свою толстовку, с покрасневшими от слёз глазами. Он провёл рукавом по лицу, очевидно, пытаясь скрыть как можно больше следов своего срыва, хотя это было безнадёжно, и едва взглянул на Джона, проходя мимо Миссури к выходу из дома. Он замер на крыльце, тревожно переминаясь с ноги на ногу, словно не зная, что ему делать. — Иди, подожди в машине, Стайлз. Мне нужно поговорить с Миссури минутку, — сказал Джон, задержавшись у двери, пока Стайлз оценивающе смотрел на него, затем кивнул Миссури на прощание и направился к машине. — Я не собираюсь рассказывать тебе, о чём мы говорили, — без предисловий сказала Миссури, скрещивая руки и прислоняясь к дверному косяку. — Если он решит рассказать тебе, это его дело, но я не стану. Джон замер, слова замерли на кончике языка. — Я не собирался спрашивать, — сказал он наконец. Миссури приподняла вопросительную бровь, выглядя уже больше похожей на себя. — Ты думал об этом. — Думать об этом — не то же самое, что делать, — сказал Джон, засовывая руки глубже в карманы куртки и неловко переминаясь с ноги на ногу, совсем как Стайлз несколькими минутами ранее. — Я просто хотел спросить тебя, он... с ним всё будет в порядке? Миссури вздохнула, потирая руки и бросив на Джона испуганный взгляд. — Джон, буду с тобой честна. Этот парень... он более разбит, чем стеклянный подсвечник, сброшенный с Эмпайр-стейт-билдинг. Я сказала ему поехать домой. Джон удивлённо моргнул. Это было последнее, что он ожидал от неё услышать. — Что? Почему? Миссури нахмурилась, глядя на него так, будто считала, что он не самый острый инструмент в сарае. — Потому что у этого парня там есть люди, которым он небезразличен, люди, которые поддержат его, — сказала она, словно это было очевидно. — Сейчас они нужны ему больше, чем ты со своим вторжением в его жизнь, осуждением за то, за что судить не следует, и тасканием к экстрасенсам, которых он видеть не хочет. Джон вздохнул, почесал бороду и поскрёб ботинком по дереву крыльца. — Судя по тому, что он в моей машине, я полагаю, он с тобой не согласился. Миссури фыркнула. — Нет, не согласился, — сказала она, и Джон был совершенно не удивлён этим фактом. — Так что он сказал, когда ты ему это сказала? Она слабо рассмеялась, глядя на Стайлза, сидящего на пассажирском сиденье Импалы. — Он сказал, что ещё не закончил. Я пыталась убедить его, что это не самая мудрая идея, но он твёрдо намерен остаться с тобой, так что я предлагаю тебе сделать всё возможное, чтобы помочь ему. Джон нахмурился, проследив за её взглядом до парня в своей машине, который не обращал на них внимания, возясь со своим телефоном. — И как, чёрт возьми, я должен ему помочь? — Хочешь моего совета, Джон? Продолжай делать то, что делал, минус всё это недоверие, — сказала Миссури. — Стайлз что-то ищет, и он, очевидно, думает, что нашёл это с тобой и Дином. Так что перестань быть своим обычным неприступным «я» и начни вести себя так, будто он для тебя не просто обуза. — Ты говоришь так, будто это легко, — с иронией сказал Джон. Миссури приподняла бровь. — Так и есть, — сказала она. — Просто не будь для него очередным препятствием, которое нужно преодолеть. Будь тем, что поможет ему преодолеть всё остальное.

***

Когда Стайлз уходил, часть его задавалась вопросом, расскажет ли Миссури Джону всё, что видела. Бог знает, охотник обязательно спросит, и, может, Стайлзу стоило бы беспокоиться об этом, но всё, что он чувствовал, — какое-то апатичное смирение с этой возможностью. Он был рад убраться подальше от понимающих взглядов Миссури, даже если это означало снова сидеть в Импале и чувствовать себя так, будто он ожидает приговора с петлёй на шее. Это было не совсем новое ощущение, так что оно было до боли знакомым. Он мог наблюдать, как те двое разговаривают, и оценивать их выражения лиц и язык тела — они всё ещё стояли на крыльце Миссури на виду, — но у него, честно говоря, не было сил на это. Поэтому он вместо этого достал телефон и, вопреки здравому смыслу, зашёл в свою электронную почту. Последнее, что ему сейчас было нужно, — это мучить себя письмами от стаи, но с воспоминаниями о своём уходе, свежими в памяти, было почти физически невозможно даже представить, что он сможет себя остановить. Было два новых письма от Лидии, шесть от Скотта и даже одно от Киры вперемешку с возмутительным количеством спама, который каким-то образом умудрился не попасть в нужные папки за последний месяц с тех пор, как он заходил в прошлый раз. Стайлз потратил минуту, выделяя всё, что его не интересовало, и отправляя в корзину, прежде чем с сомнением уставиться на оставшиеся девять писем. Сначала он открыл письмо Киры, правильно предположив, что оно будет наименее длинным и наименее личным. Оно было длиной всего в одно предложение, в котором говорилось, что Скотт скучает по нему, и просьба, пожалуйста, вернуться домой. Похоже, это была тема дня. Первое письмо Лидии было длиннее — целый абзац гневной тирады о том, что Стайлзу не следовало уходить. Оно было отправлено в половине третьего утра, и Стайлз смутно задался вопросом, не было ли это излиянием, вызванным бессонницей. Её следующее письмо, отправленное примерно через тридцать минут той же ночью, просто гласило: «где бы ты ни был, надеюсь, у тебя всё хорошо.» Довольно иронично, учитывая всё. Письма Скотта всегда было труднее всего читать. Стайлз никогда не знал, чего ожидать, за исключением редких случаев, когда Скотт действительно использовал тему письма, которая обычно варьировалась от «я скучаю по тебе» до «эй, козёл» заглавными буквами и «как ты мог уйти» либо жалкими строчными, либо обвиняющими и требовательными прописными. Только одно письмо на этот раз содержало такой намёк — красноречиво озаглавленное «ты ублюдок», — остальные несли стандартный заполнитель «без темы». После минуты разглядывания Стайлз вышел из почты и убрал телефон в карман, не прочитав ни одного письма от Скотта, смутно осознавая, что в машине стало жарче и теснее, чем секунду назад, и что его руки снова трясутся так сильно, что это сразу заметно. Стайлз засунул руки в карманы, съёжившись на сиденье и сосредоточившись на дыхании, и подпрыгнул, когда Джон распахнул водительскую дверь и скользнул на своё место. Стайлз даже не заметил, что они с Миссури закончили разговаривать. Джон ничего не сказал и даже не взглянул на Стайлза, просто включил передачу и отъехал от бордюра, ведя машину в полной тишине. Стайлз выждал целых десять минут, прежде чем нарушить её первой пришедшей в голову мыслью. — Дин не знает о Миссури, да? Поэтому его здесь нет. Джон наконец взглянул на него, но в конечном счёте проигнорировал вопрос Стайлза в пользу собственного. — Миссури была для тебя полезной? Стайлз фыркнул. — Ага, подробное переживание заново того дерьма, которое сходит за мою жизнь, и путешествие по переулкам памяти — это именно то, что мне было нужно в данный момент, — язвительно сказал он, хотя словам не хватало обычной колкости, похороненной где-то под стойкой дрожью в голосе. — Но, эй, главное, что ты получил то, что хотел, верно? Джон взглянул на него. — Это что значит? — Да ладно, не строй из себя, будто ты потащил меня к ней исключительно ради моей пользы. Ты хотел узнать, не планирую ли я зарезать тебя или Дина. Но теперь, когда Миссури успокоила твои нервы насчёт того, что я не какой-нибудь демонический спящий агент, ты можешь притворяться, что потащить меня на крыльцо к экстрасенсу, а потом смыться неизвестно куда, пока я соглашался на полномасштабное ментальное насилие, было всё ради моей пользы, — огрызнулся Стайлз, потирая грудь, пытаясь избавиться от нарастающего напряжения. Джон вздохнул, на мгновение потирая глаза. — Слушай, я понимаю, ты немного зол из-за этого... — Немного? — перебил Стайлз. — Я очень зол. — Но Миссури очень помогла мне, когда я только начинал осознавать всё это, и я подумал, что она сможет помочь и тебе, — сказал Джон. — Ну, может, тебе и нужна была небольшая помощь, чтобы сложить всё воедино, но я прекрасно справился с осознанием того, что в темноте водятся чудовища, сам, и мне совсем не нужно было заново переживать десять или пятнадцать лучших моментов, которые привели меня к этому! — сказал Стайлз, крепко зажмурившись и сжимая ручку двери, когда воздух, казалось, исчез, заставляя салон автомобиля кружиться. — Я думал, что заставить тебя полностью открыться насчёт этих лучших моментов, хоть раз, может быть полезно, — возразил Джон. — Останови машину, — процедил Стайлз. Джон резко взглянул на него, но не сбавил скорость. — Останови машину! — повторил он, и в голос просочилась паника. Джон остановился, резко ударив по тормозам и дёргано остановив машину. Стайлз толкнул дверцу, ещё до того как машина полностью замерла, вывалился наружу и упал на землю. Колени неприятно стукнулись об асфальт, но он приветствовал вспышку боли, вцепляясь руками в грязь и камни у дороги и сжимая их. Отчаянно он пытался утихомирить свой разум, организовать всё обратно туда, где оно должно быть, и сосредоточиться на чём-то, что замедлило бы дыхание и бешено колотящееся сердце, но это была проигрышная битва. Ботинки поплыли перед глазами, ботинки Джона, хрустящие по камням, когда тот обошёл машину, приближаясь к нему медленно. — Стайлз? — Не надо, — выдавил Стайлз, отползая и падая спиной на Импалу. — Не трогай меня. — Ладно, ладно, — сказал Джон, снова отступая с поднятыми в знак капитуляции руками. — Не буду. Но тебе нужно успокоиться. Стайлз выдохнул пустой смешок. — Нихрена, — выдохнул он, стукнувшись затылком о металл позади себя, сжимая руки и сопротивляясь желанию провести ногтями вверх и вниз по предплечью. Были способы остановить паническую атаку здоровее, чем пускать себе кровь. Ему просто нужно было сосредоточиться. Он заставил руки разжаться, считая каждый палец, когда поднимал их, сначала от одного до десяти, затем обратно до одного. Дыхание замедлялось с каждым повторением, и через мгновение он понял, что Джон считает вместе с ним, успокаивающий низкий гул повторял за ним слово в слово. После четырёх повторений он почувствовал себя достаточно спокойно, чтобы остановиться, обмякнув, прислонившись к колесу, у которого сидел, когда усталость разлилась по телу, и вытирая дрожащей рукой пот со лба. Джон нахмурился, сидя на корточках в нескольких футах от Стайлза, странное выражение промелькнуло на его лице. — Прости, — сказал Стайлз, сумев выдавить слабую улыбку. — Просто паническая атака. Я в порядке. Джон фыркнул на это, очевидно, не поверив, и, ладно, это и было слабое утверждение. — Твои руки, — сказал он. Стайлз моргнул, задаваясь вопросом, не упустил ли он как-то часть этой фразы, и, должно быть, выглядел достаточно озадаченно, потому что Джон вздохнул и указал на руки Стайлза. — Посмотри на свои руки. Стайлз нахмурился, но подчинился, только сейчас осознав слабое жжение в ладонях. Он перевернул руки, удивлённо увидев разводы грязи и крови там, где острые камни впились в кожу. Поморщившись, Стайлз вытащил камешек покрупнее и сглотнул, увидев красную каплю крови, тут же выступившую на его месте. Джон встал, покопался в багажнике Импалы, пока Стайлз продолжал ковыряться в руках, а затем вернулся на прежнее место, хотя и гораздо ближе. Он положил аптечку на землю, открыл её и достал пинцет. — Можно? — спросил он, кивая на руки Стайлза. Стайлз ничего не сказал; просто положил руки на колени, протягивая их к Джону в молчаливом согласии. — Миссури говорит, она сказала тебе поехать домой, — произнёс Джон, мгновение внимательно разглядывая руки Стайлза, а затем начиная вытаскивать камни покрупнее пинцетом. Стайлз фыркнул, отводя взгляд от своих рук и лица Джона, остановившись на корявом комке дерева над левым плечом Джона, которое чем-то напоминало лицо ворчливого старика. — Конечно, сказала, — произнёс он. — Уверен, вы славно поболтали об этом. — Не особо. Всё, что она сказала, — это что велела тебе поехать домой, а ты ответил, что ещё не закончил, — сказал Джон, выковыривая особенно острый кусочек из кожи между большим и указательным пальцами Стайлза. Стайлз резко втянул воздух, сдерживая желание отдёрнуть руку. — Она, похоже, твёрдо решила, что я должен ехать домой. — А ты, похоже, твёрдо решил не ехать, — заметил Джон. Он убрал пинцет обратно в коробку, осторожно вытирая ладони Стайлза, чтобы удалить более мелкие частицы. Стайлз откинул голову на Импалу со вздохом. — Я не могу вернуться. — Не можешь? — сказал Джон, снова копаясь в аптечке. — Или не хочешь? Колпак колеса впился Стайлзу в плечо, холодно давя на кожу, когда тот пожал плечами. — Какая сейчас разница? Джон задумчиво хмыкнул, пропитывая ватный шарик антисептиком. — Дина здесь нет, потому что он не хочет возвращаться в Лоуренс, — сказал он, вытирая антисептиком мелкие порезы. Стайлзу потребовалось мгновение, поморщившись от лёгкого жжения, чтобы понять, к чему относится Джон. — Значит, Дин знает Миссури? — спросил он, гадая, почему Джон сейчас возвращается к его более раннему вопросу. Джон покачал головой. — Нет, — признал он, осматривая правую руку Стайлза, видимо, решив, что ни один из порезов не достаточно глубок, чтобы требовать дальнейшей обработки. Он убрал использованный ватный шарик в пакет, прежде чем смочить новый. — Но не поэтому я не попросил его или не сказал, куда мы едем. Стайлз издал короткий смешок. — Ну, технически ты сказал. — Технически, — эхом отозвался Джон, слабо улыбнувшись, когда закончил обрабатывать левую руку Стайлза. Этот ватный шарик присоединился к первому, затем Джон собрал аптечку и со щелчком закрыл её. — Но я к тому, что Дина здесь нет по той же причине, по которой ты не едешь домой. Ты прав. Не могу. Не хочу. Это неважно. Трудно возвращаться в место, где случилось что-то ужасное, а, судя по всему, с тобой и твоими друзьями случилось много дерьма. С тобой случилось много дерьма. Ты выживший. Стайлз тяжело сглотнул, поднимая взгляд, чтобы встретиться с глазами Джона. — И поверь мне, как бывший морпех и охотник, я знаю, как выглядят выжившие. — Ты раньше был морпехом? — спросил Стайлз, меняя позу у машины, пока Джон встал, чтобы убрать аптечку в багажник. — Участвовал в каких-нибудь войнах? Джон хмыкнул. — Во Вьетнаме. — Мой папа раньше служил в армии, — сказал Стайлз, откидывая голову назад, чтобы смотреть на Джона у багажника. — Правда? — сказал Джон. Стайлз кивнул. — Ага. Он был в Войне в Заливе. В Кувейте. У вас двоих на самом деле много общего, — сказал он с тихим смешком. — Оба пережили войну, только чтобы потерять жён и ввязаться в сверхъестественное дерьмо. — Что случилось с твоей матерью? — Она умерла от дегенеративного заболевания мозга, когда я был ребёнком, — мягко ответил Стайлз. — А твой отец? — спросил Джон со странным подтекстом в словах, который Стайлз не мог точно определить. — Что случилось с ним? Стайлз вздохнул, теребя нитку на манжете своей толстовки. — Он оказался не в то время не в том месте. Когда он снова поднял взгляд, Джон смотрел на Стайлза с вопросительной интенсивностью, будто знал больше, чем показывал, и под его стоической внешностью бурлил котёл вопросов. Стайлз встретил его взгляд спокойно; молчаливый вызов мужчине задать больше вопросов и раскрыть свои карты. Мгновение спустя Джон покачал головой и открыл пассажирскую дверь. — Пошли, парень, нам ещё долго ехать.