Глава 3: Синее платье и перелом

Синее платье висело на дверце шкафа — шелковое, холодное, купленное в маленьком бутике во Флоренции. Рон тогда сказал, что в нем она похожа на морскую волну. Сейчас, в сером свете лондонского полудня, оно казалось Гермионе слишком ярким, почти вызывающим. Она одевалась медленно. Каждый жест — застегивание молнии, поправление локонов, нанесение легкого макияжа — ощущался как подготовка к судебному заседанию, а не к дружескому ужину. За шесть лет жизни в Италии она привыкла к анонимности. Там она была просто «синьорой Уизли», иностранкой с грустными глазами. Здесь она снова становилась Героиней Войны, частью «Золотого Трио», от которой все чего-то ждали. Когда они подошли к дому Поттеров, Гермиона на мгновение замерла. Это был не старый мрачный Гриммо, а светлый, современный таунхаус, обставленный с тем холодноватым шиком, который всегда был присущ Пэнси Паркинсон. — Эй, ты чего? — Рон подтолкнул её в спину. — Мы дома, Герми. Свои же все. «Свои» встретили их шумом, смехом и запахом дорогого парфюма, смешанного с ароматом печенья. Но стоило Гермионе переступить порог, как на нее накатила волна отчуждения. В гостиной Фред и Джордж о чем-то громко спорили с Теодором Ноттом — и, судя по их смеху, они были давними партнерами по бизнесу или как минимум хорошими приятелями. Джинни, прислонившись к плечу Блейза Забини, что-то шептала ему на ухо, и тот отвечал ей едва заметной, но искренней улыбкой. Полумна Лавгуд, оставшаяся такой же воздушной, рассматривала живые портреты на стенах, в то время как Пэнси, безупречно элегантная в домашнем платье, отдавала распоряжения домовику. — Гермиона! — Гарри первым заметил их. Он выглядел счастливым. По-настоящему. На его коленях сидел маленький 5-ти летний Альбус, который пытался поймать за крыло золотого снитча. — Наконец-то! Мы уже думали, вы решили остаться в своей Италии навсегда. Она приняла бокал вина из рук Пэнси. Бывшая слизеринка кивнула ей — вежливо, без тени былой вражды, но и без тепла. Это был мир, где старые обиды были стерты или заменены новыми союзами, о которых Гермиона не имела представления. Она чувствовала себя археологом, который вернулся на место раскопок и обнаружил, что на месте руин построили современный мегаполис. Она присела на край дивана, чувствуя, как шелк платья холодит кожу. Рон тут же растворился в толпе, хлопая Гарри по плечу и забирая племянников у Фреда. Он был в своей стихии. Разговоры в гостиной текли легко, переплетаясь в гул, который для Гермионы казался белым шумом. Она наблюдала за Джинни: та выглядела абсолютно гармонично рядом с Блейзом Забини. Было странно видеть, как львиная храбрость Гриффиндора сплелась со слизеринским спокойствием, но это работало. Блейз придерживал её за талию, и в этом жесте было столько уверенности и тихой нежности, что Гермионе стало почти физически больно. — Ты совсем ничего не ешь, Гермиона, — голос Полумны вырвал её из оцепенения, когда она разглядывала своих друзей и бывших врагов. Лавгуд сидела рядом, её глаза затуманились, как и прежде, но в них читалась пугающая проницательность. — В тебе слишком много нарглов из Италии. Они не любят лондонскую сырость. — Наверное, ты права, Полумна, — Гермиона вымученно улыбнулась. — Просто акклиматизация проходит сложнее, чем я думала. — Скоро станет легче, — Пэнси подошла к ним, элегантно поправляя воротничок на Альбусе, который подбежал к матери. — Когда в доме появляется детский смех, стены перестают давить. Правда, Рон? Рон, сидевший с другой стороны с бокалом огневиски. Его лицо, раскрасневшееся от выпивки и тепла камина, на мгновение посуровело. — Да, Пэнси. Детский смех — это то, чего нашему дому катастрофически не хватает. В воздухе повисла неловкая пауза. Гарри, почувствовав напряжение, попытался сгладить углы: — Ну, вы только вернулись. Дайте Гермионе время освоиться. После войны и переезда… — Времени было предостаточно, Гарри, — перебил его Рон. Голос его был спокойным, но в нем проскальзывала та самая горечь, которую Гермиона слышала каждое утро на кухне. — Шесть лет в Италии. Солнце, море, никакой суеты. Казалось бы, идеальные условия, чтобы… ну, вы понимаете. Чтобы семья стала полной. Гермиона почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она видела, как Теодор Нотт деликатно отвел взгляд, а Джинни нахмурилась, глядя на брата. — Рон, может, не сейчас? — тихо произнесла Гермиона, сжимая бокал так сильно, что костяшки пальцев побелели. — А когда? — Рон усмехнулся, глядя на Альбуса, который играл у ног Гарри. — Все здесь уже обзаводятся наследниками. А у нас… У нас всё как-то… стерильно. Понимаете, ребята? — он обвел взглядом присутствующих, словно ища поддержки. — Моя Гермиона — она слишком рациональна для таких приземленных вещей. Она вся в книгах, в раздумьях… Словно внутри неё ледник, который не может растопить даже итальянское солнце. Знаете, бывают такие женщины — они словно застыли в своем совершенстве. Ни страсти, ни… плодов. Как будто она просто не предназначена для жизни, только для изучения истории. Он не сказал слово «фригидна» прямо, но это определение отчетливо повисло в воздухе, замаскированное под рассуждения о «ледяном совершенстве» и «отсутствии страсти». Гермиона почувствовала себя так, словно с неё прилюдно сорвали то самое синее платье, оставив стоять обнаженной и дефектной посреди этой счастливой, «плодородной» компании. Джинни, которая до этого момента спокойно потягивала вино, резко поставила бокал на стол. Звук удара стекла о дерево прозвучал как выстрел. — Рон, заткнись, — отрезала она. Голос её был тихим, но в нём звенела та самая ярость Молли Уизли, от которой всегда хотелось втянуть голову в плечи. — Ты выпил лишнего и несешь чушь, за которую тебе завтра будет тошно смотреть в зеркало. Гарри неловко кашлянул, опуская руку на плечо Альбуса, словно пытаясь оградить сына от этой внезапной взрослой горечи. Он посмотрел на Рона с укоризной, но в его взгляде читалась и растерянность — он не знал, как защитить Гермиону, не обидев старого друга. Пэнси и Блейз синхронно отвели глаза, проявляя ту самую слизеринскую тактичность, которая в этот момент казалась Гермионе пощечиной. Их молчание было громче любого крика: они сочувствовали ей, как дефектной вещи. — Я… я, пожалуй, пойду, — прошептала Гермиона. Её голос был едва слышен. — Герми, ну я же не хотел… — начал было Рон, осознав, что перегнул палку, но он не двинулся с места, всё еще сжимая свой бокал. В его позе читалось упрямство: он считал, что имеет право на эту обиду. — Не надо, Рон. Оставайся. Она не стала ждать мантию. Встав из-за стола, Гермиона почти выбежала из гостиной. Холодный ночной воздух Лондона ударил в лицо, когда она вышла за порог и, не раздумывая, трансгрессировала прямо в их пустую квартиру. Дома её встретила темнота и застоявшийся запах книжной пыли. Гермиона не зажигала свет. Она прошла в спальню, на ходу сбрасывая туфли, и рухнула на кровать, даже не снимая синего шелкового платья. И вот тогда её накрыло. Сначала это были сухие, всхлипывающие вдохи, а потом — настоящая истерика. Она свернулась калачиком, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать рассыпающееся на куски тело.

***

«Стерильная. Ледяная. Рациональная». Слова Рона резали глубже, чем любое проклятие. Она вспомнила лица своих родителей — ту вежливую улыбку, которой они одарили её в Австралии, не узнавая собственную дочь. Она стерла себя из их памяти, чтобы спасти их, и теперь ей казалось, что магия взяла с неё страшную плату. Словно она отдала свою способность быть матерью в обмен на их жизни. — Я просто пустая, — прошептала она в подушку, давясь слезами. — Внутри меня ничего нет. Ей было невыносимо страшно от мысли, что Рон прав. Что война выжгла в ней что-то фундаментальное, и теперь она — лишь оболочка великой волшебницы, способная цитировать учебники, но не способная подарить жизнь. Она ненавидела своё тело за это предательство, ненавидела Рона за его жестокую честность и, больше всего на свете, ненавидела ту пустоту, которая теперь казалась ей единственной реальностью. Гермиона не помнила, как провалилась в тяжелый, липкий сон. Она так и осталась лежать поверх покрывала в синем шелковом платье, которое теперь безжалостно измялось. Слезы высохли, оставив на щеках стягивающие дорожки, а в груди — тупую, ноющую пустоту. Глухой удар входной двери и грохот упавшей в прихожей подставки для зонтов вырвали её из забытья. Она резко села, сердце забилось в самом горле. Рон ввалился в спальню, даже не зажигая свет. От него за версту разило дешевым огневиски и застарелым табаком. Он едва держался на ногах, прислонившись плечом к косяку, и в полумраке его фигура казалась огромной и угрожающей. — Ушла… — прохрипел он, криво усмехаясь. — Ушла, бросила меня там одного оправдываться перед Гарри. Ты всегда так делаешь, Гермиона. Уходишь в свою башню из слоновой кости. — Рон, ты пьян. Ложись спать, поговорим утром, — она попыталась встать, но он в два шага преодолел расстояние до кровати и навис над ней, грубо толкнув обратно на матрас. — Нет, мы поговорим сейчас! — рявкнул он, и его пальцы больно впились в её плечи. — Я всё думал… там, у Поттеров… Глядя на этого мелкого Альбуса. Почему у них есть, а у нас — нет? Может, я просто слишком нежен с тобой? Может, ты слишком привыкла, что я жду, когда ты «созреешь»? — Рон, пусти, мне больно! — Гермиона попыталась вывернуться, но хватка Уизли была железной. В его глазах полыхнуло что-то дикое, чего она никогда не видела раньше — смесь отчаяния, алкогольного безумия и первобытной обиды. — Я люблю тебя, черт возьми! — он почти выплюнул эти слова ей в лицо. — Но, видимо, любви мало. Видимо, тебя надо брать силой, как положено мужчине, раз ты сама не хочешь открыться. Может, если я заставлю тебя… если сделаю ребенка силой, ты наконец перестанешь быть этой ледяной статуей! Он навалился на неё всем весом, вдавливая в матрас. Его губы, пахнущие спиртом, грубо прижались к её шее, а свободная рука рванула подол синего платья, и звук рвущегося шелка прорезал тишину комнаты, как крик. — Рон, остановись! Пожалуйста! — Гермиона задыхалась, её паника сменилась ледяным ужасом. Это не был тот Рон, за которого она выходила замуж в Италии. Это был незнакомец, искалеченный войной и собственными несбывшимися надеждами. — Тише… — пробормотал он, перехватывая её запястья одной рукой над головой. — Ты еще спасибо мне скажешь, когда у нас будет сын. Я просто верну нас к жизни, Гермиона. Я просто сделаю то, что должен был сделать давно… Гермиона боролась отчаянно, как раненый зверь. Она извивалась под его весом, пытаясь высвободить руки, но Рон, ослепленный алкоголем и годами копившейся горечи, лишь сильнее вдавливал её запястья в изголовье кровати. — Перестань! — взревел он, и в его голосе не осталось ничего человеческого. — Вечно ты борешься со мной! Вечно ты против! Когда она в очередной раз попыталась оттолкнуть его локтем, Рон, окончательно потеряв контроль над собой, замахнулся и наотмашь ударил её по лицу. Звук удара был оглушительным в тесной спальне. Голова Гермионы дернулась, она сильно приложилась затылком о деревянную спинку кровати. Мир на мгновение вспыхнул белым, а затем схлопнулся в темную воронку. Внутри неё что-то оборвалось — тот самый стержень, который заставлял её «терпеть» и «понимать» его все эти годы. Это был шок, ледяной и парализующий, который на секунду лишил её чувств, а в следующую — наполнил тело диким, бесконтрольным выбросом магии. Воздух вокруг неё зазвенел. Рона отбросило назад с такой силой, что он врезался в шкаф, и тот со стоном покосился. Гермиона не кричала. Она вскочила, не чувствуя боли от разбитой губы и сорванного плеча платья. Глаза её были огромными и пустыми. Не глядя на стонущего мужа, она рванула из комнаты, пролетела через прихожую и, даже не захватив палочку, просто вывалилась в пространство, ведомая одной лишь потребностью исчезнуть.