Глава 8: Моя «выгода»

— Хватит, — резко перебил её Драко. Он подошел ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. — Посмотри на меня. Ты правда думаешь, что мне нужно это? Моя семья прошла через суды, конфискации и презрение. Мы купили свою свободу такой ценой, которая тебе и не снилась. Мне не нужен шантаж, чтобы выжить. Он горько усмехнулся и обвел рукой свою лавку. — Моя «выгода», как ты выразилась, заключается в том, что я не хочу видеть, как подонок уничтожает то единственное, что в этой магической Британии ещё осталось настоящего. Ты была занозой в моей заднице семь лет, Грейнджер. Ты была лучшей в классе, ты была невыносимо правильной. И видеть тебя, сломленную посредственностью вроде Уизли, которая считает, что может бить тебя за то, что ты не «родила наследника»… Это оскорбляет мой эстетический вкус. Гермиона вздрогнула, услышав правду, произнесенную его холодным, беспристрастным тоном. — Ты помогаешь мне из… эстетических соображений? — недоверчиво спросила она. — Я помогаю тебе, потому что я могу, — отрезал он. — И потому что мой сын посмотрел на тебя так, будто ты — раненая птица, которую нужно спасти. Скорпиус не умеет врать. А я… я просто не хочу быть тем Малфоем, который пройдет мимо, когда совершается преступление. Он подошел к шкафу и достал новый флакон, протягивая его ей. — Это укрепляющее. Без побочных эффектов. Пей и не ищи двойного дна, Грейнджер. Если бы я хотел тебя уничтожить, я бы просто оставил тебя на той мостовой. Завтра утром ты была бы на первой полосе «Пророка» в рубрике Риты с заголовком «Грязнокровный позор нации». Гермиона взяла флакон, её пальцы на мгновение коснулись его руки. Тепло его кожи обожгло её. Она смотрела на него и понимала: старые школьные ярлыки больше не работают. Мир перевернулся. Её «герой» оказался монстром, а её «враг» — единственным, кто подал ей руку в темноте. — Прости, — тихо сказала она. — Я просто… я больше не знаю, кому верить. — Верь своему сердцу, — ответил Драко, возвращаясь к своему столу. — И, возможно, начни верить в то, что ты стоишь большего, чем роль инкубатора для семьи Уизли. Твоё сердце всегда было твоим самым точным компасом, Грейнджер, — добавил Драко, не оборачиваясь и методично переставляя флаконы. — Даже когда оно заставляло тебя совершать глупости ради друзей. Но сейчас оно кричит тебе, что ты в ловушке. Ты ведь сама это чувствуешь, верно? Ты заперла себя в этой крошечной роли «миссис Уизли», но пытаясь соответствовать чужим ожиданиям, пока они медленно выпивали из тебя жизнь. — Гермиона перебила Драко. — Бывшая миссис Уизли. Я развожусь с ним. — Это уже хорошо. Ты не просто «умнейшая ведьма своего века», ты — человек. И ты не обязана платить своим телом и душой за право называться «своей» в их кругу. Он замолчал, и тишина в лавке стала почти осязаемой. Гермиона стояла, не шевелясь, и слова Драко прошивали её насквозь. Это не была жалость Гарри или ярость Джинни — это была голая, беспощадная правда, которую она боялась признать даже самой себе. — Он… — её голос надломился, превратившись в едва слышный хрип. Драко замер, рука со стеклянной палочкой для перемешивания зелий зависла над котлом. — Он не просто ударил меня, Драко, — выдохнула она, и первая слеза, горячая и соленая, скатилась по её разбитой скуле. — Он сказал… он сказал, что раз я не могу родить добровольно, то он… он возьмет это силой. Что любовью — нельзя получить ребёнка. Она закрыла лицо руками, и плечи её затряслись в беззвучном рыдании. Сдерживаемая всю ночь плотина окончательно рухнула. — Он повалил меня… я чувствовала этот запах перегара… — слова вырывались вместе со всхлипами, путаными и болезненными. — Я кричала, что мне больно, а он кричал, что я ледяная… что я пустая. Он рвал на мне платье, Драко. Словно я не человек, а… вещь, которую нужно починить. Я вырвалась только потому, что случился выброс магии. Я не хотела… я никогда не хотела причинять ему боль, но я так испугалась… Она сползла по стеллажу прямо на пол, спрятав голову в коленях. Весь её гриффиндорский блеск, вся её гордость и сила превратились в груду обломков здесь, среди сушеных трав и магических настоек. Драко медленно положил стеклянную палочку на стол. Его пальцы побелели от того, как сильно он сжал край столешницы. Внутри него поднялась волна такой темной, ледяной ярости, которую он не ощущал даже во времена службы Темному Лорду. Одно дело — война, и совсем другое — когда «герой» опускается до животного инстинкта, ломая женщину, которая отдала ему всё. Он подошел к ней и, помедлив секунду, опустился на корточки рядом. Он не рискнул обнять её — сейчас любое прикосновение могло показаться ей новой угрозой. — Посмотри на меня, Грейнджер, — тихо, но не терпящим возражений тоном произнес он. Она подняла на него заплаканное, искаженное болью лицо. — Запомни то, что я сейчас скажу, — Малфой чеканил каждое слово. — Ты не «пустая». Ты — единственная в этой истории, кто сохранил достоинство. А он… он больше никогда к тебе не прикоснется. Я даю тебе слово Малфоя. Если он хотя бы тенью промелькнет рядом с тобой, я лично позабочусь о том, чтобы он забыл, как держать палочку. Гермиона смотрела на него сквозь пелену слез и видела в его глазах то, чего не видела раньше: абсолютную, непоколебимую решимость защитить её. Не из выгоды. Не из политики. А потому, что так было правильно. — Ответь мне только на один вопрос. Он раньше поднимал на тебя руку? — Драко смотрел на неё холодным взглядом с надеждой на отрицательный ответ. Гермиона резко отвела взгляд, и эта секундная заминка была красноречивее любого крика. Она судорожно сцепила пальцы, пытаясь спрятать дрожь, и начала разглядывать пятно на старом деревянном полу. — Это не важно, Драко, — прошептала она, и её голос стал сухим, безжизненным. — Это были просто… ссоры. В Италии всё было иначе… давление семьи, ожидание детей… Рон просто не справлялся со стрессом после войны. Он иногда… хватал меня слишком сильно. Пару раз толкал. Но он всегда извинялся! На следующее утро он приносил цветы и плакал, говорил, что это из-за войны, из-за того, как сильно он меня любит и боится потерять… — Грейнджер, — голос Драко прозвучал как щелчок бича. — Посмотри на меня. Сейчас же. Она не шелохнулась. Тогда он протянул руку и, сохраняя предельную осторожность, коснулся её подбородка, заставляя её поднять голову. Его пальцы были холодными, но хватка — неумолимой. — Цветочный шантаж и слезы раскаяния — это классика подонков, — процедил он, и в его серых глазах вспыхнуло опасное пламя. — Не смей кормить меня этой ложью, которую ты придумала, чтобы не сойти с ума. Я спросил прямо. Он бил тебя раньше? Синяки на ребрах, которые ты скрывала чарами? «Случайные» падения с лестницы? Отвечай.