Глава 19: Ты сегодня позже обычного.

Собрав последние крохи воли, она трансгрессировала. Тисовая улица. Дом. Рывок аппарации прошел сквозь неё, как раскаленный нож. Гермиона рухнула на ковер в своей гостиной. Глухой звук падения тела в пустой квартире показался ей оглушительным. Здесь всё еще пахло вчерашней пиццей и детским смехом, и этот контраст с её нынешним состоянием был невыносим. Она лежала на полу, глядя на ножку обеденного стола, не в силах даже подняться. Безопасность квартиры на Тисовой была иллюзией. Стены, которые еще утром казались крепостью, теперь давили, сужаясь до размеров гроба. Гермиона лежала на ковре, и ей казалось, что она всё еще там, в лесу Дин — под тяжестью тела, которое она когда-то любила, под взглядом, в котором выгорело всё человеческое. Внутри неё не было Грейнджер. Не было лучшей ученицы Хогвартса, не было героя войны, не было талантливого зельевара. Была лишь выжженная, соленая пустыня. Боль в теле была острой, но она казалась почти милосердной по сравнению с тем ледяным омерзением, которое расползалось по венам. Она чувствовала себя оскверненной на каком-то молекулярном уровне, будто чужая, ядовитая воля пропитала саму её кровь. Каждое прикосновение ткани разорванной одежды к коже отзывалось электрическим разрядом отвращения. Превозмогая тошноту, она заставила себя подняться. Колени подгибались, руки дрожали так сильно, что она едва не снесла стопку книг, мимо которых пробиралась к ванной. В зеркале на неё взглянуло чудовище: бледное, с запекшейся кровью на губе и глазами, в которых погасла жизнь. Она не просто снимала одежду — она избавлялась от улик своего позора. Вещи полетели в угол, как грязное тряпье. Она включила воду, не заботясь о температуре. Ледяные струи ударили по плечам, но она не почувствовала холода. Она чувствовала только грязь. Грязь, которую невозможно было смыть простым мылом. Грязь, которая, казалось, въелась под кожу, в сами поры, в воспоминания. Гермиона схватила жесткую мочалку и начала тереть. Сначала плечи, потом грудь, потом бедра. Она терла с таким ожесточением, будто хотела содрать с себя верхний слой эпидермиса, стереть саму память о его прикосновениях. Мочалка царапала кожу до пунцовых пятен, до мелких капель крови, но ей всё казалось мало. Она видела на своих ногах невидимые клейма его пальцев и раздирала их ногтями, оставляя глубокие борозды. Вода в поддоне окрасилась в розовый цвет, смешиваясь с лесной землей и солью её невольных слез, которые наконец прорвались наружу. Она терла кожу до боли, до крика, надеясь, что физическое страдание заглушит тот невыносимый гул пустоты в голове. Ей хотелось вывернуться наизнанку, соскоблить с себя всё, что имело отношение к Рону Уизли, к их прошлому, к этому лесу. Она сдирала с себя «мусор», которым он её назвал, пока её тело не превратилось в одну сплошную ноющую рану. В какой-то момент силы окончательно покинули её. Гермиона сползла по кафельной стене вниз, под холодные струи душа. Она сидела на полу ванной, обхватив окровавленные колени руками, и раскачивалась из стороны в сторону. Ледяная вода давно перестала быть обжигающей, превратившись в безразличную тяжесть, стекающую по онемевшим плечам. Гермиона не помнила, как провалилась в тяжелое, похожее на обморок забытье прямо там, на кафельном полу. Ночь прошла в бреду из шума воды и призрачных теней леса Дин. Когда серый утренний свет просочился сквозь узкое окно ванной, Гермиона открыла глаза. Тело было сковано холодом, а кожа на ногах и бедрах, которую она вчера раздирала в попытке очиститься, теперь горела сухим, злым пламенем. Каждое микродвижение отзывалось тупой болью в мышцах, напоминая о том, что произошло. Она попыталась встать, опираясь о край ванны. Пальцы соскальзывали, кости ломило. В голове стоял гул, похожий на помехи в радиоприемнике. — Соберись, — прохрипела она, не узнавая собственного голоса. — Соберись, Грейнджер. Это было не просто самовнушение — это был единственный способ не сойти с ума. Если она сейчас не встанет, если не наденет чистую одежду, если не пойдет в лавку — то это означает, что он превратил её в тот самый «мусор», о котором кричал в лесу. Она двигалась механически. Вытерла тело полотенцем, стараясь не смотреть на багровые полосы и синяки, оставленные собственными ногтями. Надела черную водолазку до самого подбородка, словно броней закрываясь от мира. Густой слой маскирующих чар скрыл разбитую губу и тени под глазами, но он не мог скрыть ту мертвую пустоту, которая теперь смотрела из её зрачков. Ей было тошно от самой себя, от воздуха в собственной квартире, от того, что она всё еще дышит. Растерянность накатывала волнами: она, великая Гермиона Грейнджер, не знала, как теперь смотреть в лицо Драко. Как зайти в лавку, где вчера еще было тепло и спокойно? Выйдя на Тисовую улицу, она почувствовала, как мир вокруг стал неестественно громким и резким. Каждый случайный прохожий казался потенциальной угрозой, каждый резкий звук заставлял её вздрагивать. Она добралась до Косого переулка, чувствуя себя призраком. Дверь лавки Малфоев казалась входом в другой мир, к которому она больше не принадлежала. Когда она толкнула дверь, колокольчик звякнул, разрезая утреннюю тишину. В помещении было пусто, но из лаборатории уже доносился запах свежезаваренного кофе и каких-то трав. — Грейнджер? Ты сегодня позже обычного, — голос Драко донесся из глубины. — Я уже начал думать, что Скорпиус вчера слишком сильно тебя утомил своим квиддичем. Он вышел к ней, держа в руках стопку пергаментов. Его взгляд, сначала спокойный, мгновенно замер на ней. Драко был мастером считывать малейшие изменения в атмосфере, и сейчас его магия буквально вздыбилась, почуяв неладное. — Все хорошо, Драко, — голос Гермионы прозвучал тускло, словно она читала текст по памяти. — Я просто...проспала. Слишком много впечатлений после вчерашнего. Она не смотрела на него. Пройдя мимо прилавка к своему рабочему столу, Гермиона начала лихорадочно расставлять флаконы, создавая видимость бурной деятельности. Её движения были резкими, механическими, лишенными привычной грации. Драко замер с пергаментами в руках. Он чувствовал, как воздух вокруг неё вибрирует от напряжения. Его инстинкты кричали, что всё «не хорошо». Но, глядя на её напряженную спину и то, как она судорожно сжимает край стола, он заставил себя отступить. — Хорошо, — медленно произнес он, подавляя желание подойти и развернуть её к себе. — Если тебе нужно время — работай. Я буду в лаборатории, если понадоблюсь. Весь день прошел в тяжелом, ватном молчании. Гермиона не выходила на обед, не предлагала чай и вздрагивала от каждого хлопка крышки котла. Она была здесь физически, но её мысли блуждали где-то в сырой темноте лесной чащи. Ближе к вечеру, когда тени в лавке удлинились, Гермиона замерла у большого котла с восстанавливающим настоем. Пар поднимался вверх, окутывая её лицо, но она не замечала, что настой уже начал менять цвет. Она смотрела сквозь варево, погруженная в тот самый момент, когда холодная земля ударила её по спине. Драко бесшумно подошел со спины. Его беспокойство за день переросло в глухую тревогу. — Грейнджер, настой перегреется, — тихо сказал он и, желая привлечь её внимание, легко коснулся её плеча. Реакция была мгновенной и пугающей. Гермиона вскрикнула — этот звук был полон такой нечеловеческой боли, что у Драко похолодело внутри. Она отскочила от него почти на метр, врезавшись спиной в стеллаж с пустыми флаконами. Флаконы жалобно зазвенели, но она не обратила на это внимания.