Глава 30: Бал

Утро в Мэноре тянулось невыносимо долго. Драко превратился в тень самого себя — ту, что была до их совместной работы в лаборатории. Холодную, безупречную и абсолютно непроницаемую. Когда Гермиона вошла, он даже не поднял головы от тарелки. Его серебряный нож с тихим, раздражающим скрежетом прошелся по фарфору. — Доброе утро, — Гермиона присела на край стула, чувствуя, как её собственная уверенность тает под этим ледяным молчанием. — Доброе утро, Грейнджер, — отозвался он. Голос был ровным, как гладь замерзшего озера. — Надеюсь, вы подготовили расчеты по концентрации полыни для финального протокола? Кингсли ждет сову к одиннадцати. — Да, всё в папке. Драко, мы можем поговорить не о протоколах? — она попыталась поймать его взгляд, но он в этот момент подчеркнуто внимательно начал изучать заголовок в «Пророке». — Боюсь, у нас слишком плотный график для... посторонних бесед. В десять жду вас в лавке. Не опаздывайте. Он поднялся, коротко и официально кивнул ей, словно случайной знакомой на приеме, и вышел из столовой, оставив после себя лишь шлейф аромата дорогого парфюма и ледяного безразличия. В лавке воздух, казалось, загустел. Драко работал с пугающей эффективностью. Он не совершал ни одного лишнего движения, но и не давал Гермионе ни шанса сократить дистанцию. — Передайте мне весы, — сухо бросил он, не оборачиваясь. Гермиона протянула прибор, намеренно задержав руку так, чтобы их пальцы соприкоснулись. Драко отреагировал мгновенно: он перехватил весы за самый край, так технично и быстро, что его кожа даже не коснулась её. — Драко, это глупо. Мы работаем вместе уже несколько недель, к чему эта внезапная официальность? — не выдержала она. Он медленно повернулся к ней. В его серых глазах не было ярости — там была пустота. Та самая, которая пугала её в нем больше всего в школьные годы. — Я просто следую протоколу, — сухо отрезал он, даже не глядя в её сторону. — Чтобы не возникало лишних... иллюзий. Гермиона замерла с флаконом в руке. Его голос был настолько лишен эмоций, что ей на мгновение показалось, будто перед ней стоит не Драко, а один из тех ледяных рыцарей-големов, что охраняют входы в древние хранилища. — Иллюзий? — переспросила она, чувствуя, как внутри закипает обида. — Именно так, мисс Грейнджер, — он наконец поднял на неё взгляд, и этот взгляд был пуст. — Добавьте две капли настоя мандрагоры и следите за температурой. Мы не можем позволить себе испортить партию из-за чьей-то излишней эмоциональности. Весь оставшийся день Драко вел себя так, словно между ними пролегла Великая Китайская стена. «Принесите», «запишите», «проверьте». Он ни разу не назвал её по имени, общаясь исключительно через термины и сухие указания. Он не предложил ей чая, не спросил, не устала ли она от многочасового стояния над котлом. Когда они переступили порог холла, их встретила Нарцисса. Она стояла у подножия парадной лестницы, облаченная в дорожное платье из тончайшей шерсти, и её взгляд мгновенно соскользнул с безупречно-каменного лица сына на застывшую маску Гермионы. Леди Малфой слишком хорошо знала эту породу холода — она сама взращивала её в Драко годами, но сейчас эта дистанция между ними явно не предвещала ничего хорошего. — Вы как раз вовремя, — мелодично произнесла Нарцисса, подходя к ним. — У нас мало времени на отдых. Сегодня вечером в Хогвартсе состоится благотворительный бал в честь окончания восстановительных работ. Министр настаивает на присутствии тех, кто внес «решающий вклад» в науку и общественный порядок. Драко коротко кивнул, даже не сбившись с ритма дыхания. — Я буду готов к восьми, мама. — И, Гермиона, — Нарцисса мягко коснулась локтя девушки, игнорируя попытку той отступить. — Ваше присутствие обязательно. Весь магический мир жаждет увидеть героиню, которая совершила невозможное. — Нарцисса, я... я не уверена, что это уместно, — голос Гермионы слегка дрогнул. Она украдкой посмотрела на Драко, надеясь увидеть хоть тень протеста или поддержки, но он лишь сухо бросил через плечо, уже поднимаясь по лестнице: — Не будьте капризной, мисс Грейнджер. Это часть нашей официальной стратегии. Ваше отсутствие вызовет ненужные слухи, которые повредят репутации лаборатории. Наденьте что-нибудь... соответствующее статусу. Он скрылся за поворотом коридора, даже не обернувшись. Нарцисса проводила сына долгим вопросительным взглядом, а затем повернулась к Гермионе. В её глазах вспыхнул опасный огонек, который обычно предшествовал буре или великому триумфу. — Идем. Мой сын иногда бывает непроходимым идиотом, когда дело касается его собственных страхов. Мы не просто подберем вам платье. Мы сделаем так, чтобы у него перехватило дыхание, и никакие «профессиональные отношения» не помогли ему сделать и шага. Покои Нарциссы были наполнены ароматом сушеной лаванды и дорогой пудры. Леди Малфой действовала с решительностью полководца, готовящего решающее наступление. Она лично достала из зачарованного шкафа платье, которое, казалось, было соткано из лунного света и расплавленного серебра. — Это шелк с добавлением нитей мифрила, — пояснила Нарцисса, помогая Гермионе застегнуть невидимые крючки. — Оно должно ощущаться как вторая кожа. Платье было воплощением противоречий: целомудренно закрытое спереди и длинными узкими рукавами, оно обманчиво намекало на строгость. Но когда Гермиона повернулась к зеркалу, она ахнула. Спина была полностью открыта до самой поясницы, а при каждом шаге высокий вырез на бедре обнаруживал стройную ногу, создавая опасный, дразнящий контраст. — Я... я никогда не носила ничего подобного, — прошептала Гермиона, поправляя выбившуюся прядь. Волосы были распущены и беспорядочными, но красивыми кудрями ложились на плечи. — Именно поэтому вы наденете это сегодня, — отрезала Нарцисса, нанося последний штрих духов на её запястья. — Идите. И помните: вы — Грейнджер. Вы не просите внимания, вы его берете. Драко уже ждал внизу. Он стоял у подножия лестницы, облаченный в безупречный черный смокинг и чёрную рубашку, и проверял время по своим карманным часам. Он выглядел как ожившая ледяная статуя — идеальный, далекий и бесконечно официальный. Услышав стук каблуков, он поднял голову, готовый произнести очередную сухую фразу о пунктуальности. Но слова застряли у него в горле. На мгновение маска «профессионального партнера» треснула. Его зрачки расширились, а пальцы, сжимавшие цепочку часов, побелели от напряжения. Он замер, не в силах отвести взгляд от того, как серебряная ткань обтекала её фигуру, как сияла её обнаженная кожа в свете магических ламп. Ноги, на которых были надеты туфли на высоком каблуке были безупречными. В его глазах вспыхнул тот самый темный, лихорадочный огонь, который Гермиона видела в квартире на Тисовой улице — смесь обладания, голода и немого восхищения. Прошла секунда. Две. Затем Драко резко моргнул. Он сглотнул, и его лицо снова превратилось в непроницаемую бледную маску. Он захлопнул крышку часов с резким щелчком. — Вы... соответствуете дресс-коду, мисс Грейнджер, — произнес он голосом, который казался чуть более хриплым, чем обычно. — Надеюсь, эти каблуки не будет мешать вам передвигаться в толпе. Нам нужно придерживаться графика. Он холодно протянул ей согнутую в локте руку, даже не глядя ей в глаза, словно боялся, что если посмотрит снова — не сможет заставить себя уйти. Тяжелые створки дубовых дверей Большого зала распахнулись, и на мгновение показалось, что само время внутри Хогвартса остановилось. Гул сотен голосов, звон хрусталя и смех оборвались, сменившись оглушительной, звенящей тишиной. Гермиона чувствовала, как серебряный шелк платья холодит кожу спины, подчеркивая каждый её вдох. Она ощущала на себе сотни взглядов: недоуменных, восхищенных, яростных и откровенно завистливых. Но острее всего она чувствовала руку Драко. Его пальцы, до этого лишь официально поддерживавшие её локоть, вдруг судорожно сжались. Он почувствовал, как мужская половина зала — от юных семикурсников до седовласых министерских чиновников — замерла, раздевая Гермиону глазами. Маска ледяного безразличия на лице Малфоя не дрогнула, но хватка стала почти болезненной. В этом жесте не было нежности — только первобытный, собственнический инстинкт. Он словно заново обозначал границы: «Смотрите, но не смейте приближаться». Они не успели сделать и десяти шагов, как дорогу им преградил Гарри. Он выглядел измотанным, в своей парадной аврорской мантии, которая сидела на нем мешковато. Его челюсть едва заметно отвисла, когда он перевел взгляд с сияющей, незнакомой Гермионы на бледного, надменного Малфоя. — Ты выглядишь просто фантастически, — повторил он, и его голос сорвался на полушепот. — Я... я даже не сразу тебя узнал, Гермиона. Это платье... Он невольно протянул руку, словно хотел коснуться ткани или проверить, реальна ли она, но Драко мгновенно, почти незаметным движением, перехватил инициативу. Он не отпустил локоть Гермионы, а напротив — придвинул её к себе так близко, что серебряный шелк её платья смялся о черную ткань его смокинга. — Осторожнее, Поттер, — ледяной голос Малфоя разрезал воздух, как скальпель. — Твои аврорские манеры, как обычно, оставляют желать лучшего. Не стоит тянуть руки к тому, что тебе больше не принадлежит. Гермиона почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. Драко стоял рядом с ней, выпрямившись во весь рост, и от него исходила такая волна высокомерия и собственничества, что она едва могла дышать. — Она никогда мне не «принадлежала», Малфой, — огрызнулся с усмешкой Гарри, наконец переведя взгляд на него.— Она мой друг. Была им семь лет. Драко издал короткий, лающий смешок, от которого у Гермионы заложило уши. — Гермиона, скажи, что он на тебя не давит, — почти умоляюще произнес Гарри. — Он скорее невыносим, чем давит, — пошутила Грейнджер. Драко лишь хмыкнул и ответил. Он медленно убрал руку с талии Гермионы, и она почти физически ощутила, как между ними снова воцарился тот ледяной вакуум, который замораживал их всё утро в лаборатории. — Пожалуй, мне стоит покинуть вас, чтобы вы не терпели мою «невыносимость» рядом, — бросил он, сопровождая фразу коротким, едва заметным поклоном в сторону Гарри. — Поттер, наслаждайся обществом своей подруги, пока её гриффиндорская совесть не заставила её снова искать спасения в «невыносимых» подземельях Мэнора. Он развернулся на каблуках с безупречным изяществом, и его черная мантия всколыхнулась, словно крыло ворона. Гермиона проводила его взглядом, чувствуя, как внутри всё обрывается. Её шутка, призванная разрядить обстановку перед Гарри, попала в самую уязвимую точку Драко — в его гордость и страх быть для неё лишь временным злом. Драко действительно ушел, но не скрылся. Он замер у одной из массивных колонн в тени, сжимая в руке бокал с нетронутым шампанским. Оттуда, из своего добровольного изгнания, он наблюдал за тем, как Гермиона растворяется в кругу тех, кого она всегда называла своей семьей. Картина была для него почти физически болезненной. Гермиона стояла в центре пестрой толпы: Фред и Джордж что-то оживленно доказывали ей, размахивая руками, Джинни то и дело приобнимала её за плечи, а Гарри, наконец успокоившись, стоял рядом, как верный страж. С ними также стояли его друзья Пэнси и Забини — Паркинсон с нескрываемым любопытством рассматривала серебряное платье Гермионы, изредка бросая колкие, но уже не злые замечания. Гермиона смеялась. Она выглядела живой, настоящей, той самой «золотой девочкой», которой место на свету, а не в мрачных стенах Мэнора рядом с ним. — Смотри-ка, — шепнул Блейз, проходя мимо Драко и едва заметно кивнув в сторону компании. — Она там как влитая. А ты здесь похож на дементора на детском празднике, Драко. Может, хватит строить из себя оскорбленное величие? Малфой лишь сильнее сжал бокал. Он видел, как Фред или Джордж — в этом хаосе было не разобрать по-дружески коснулся её обнаженной спины, привлекая внимание к какой-то шутке. Челюсти Драко сжались так, что зубы заскрипели. Каждое чужое прикосновение к ней, каждый взрыв её смеха, вызванный не им, ощущались как личное поражение. Он был «невыносим». Она сама это сказала. И теперь, глядя, как ей легко без него, он начинал в это верить.

***

Прошло около двух часов. Гермиона старалась не смотреть в сторону той самой колонны, но кожей чувствовала его тяжелый, жгучий взгляд. Она видела, как он стоит — безупречный, одинокий и пугающе неподвижный. Гермиона чувствовала, как стены Большого зала начинают давить на неё. Смех друзей, музыка, бесконечные сочувствующие взгляды Гарри — всё это стало невыносимым фоном для той тишины, что исходила от одинокой фигуры у колонны. Ей нужно было вдохнуть воздуха, смыть с лица маску «счастливой героини», и она быстрым шагом направилась к выходу. Она вернулась ко входу в большой зал через 15 минут. Путь ей преградила широкая тень. — Куда-то торопишься, Гермиона? Или совесть замучала, и ты решила передохнуть? Молли Уизли стояла прямо перед ней. Её лицо, освещенное лишь факелами, казалось маской из измученного гнева. Она тяжело дышала, и её пальцы судорожно сжимали подол парадной мантии. — Миссис Уизли, пожалуйста, я просто хотела... — начала Гермиона, но Молли сорвалась на крик. — Ты хотела?! Ты хотела блистать в серебре, пока мой сын гниет в камере?! — голос Молли дрожал от слез и ярости. — Рон в Азкабане, Гермиона! Мой мальчик сидит за решеткой из-за того, что ты решила поиграть в «честность» с этими выродками! Ты предала его. Ты предала всё, за что мы сражались. — Рон нарушил закон, Молли. Он напал на меня, он... — Гермиона пыталась говорить твердо, но голос предательски дрогнул. — Он любил тебя! — выплюнула Молли, делая шаг вперед и опасно сокращая дистанцию. — А ты променяла его на комфорт в Мэноре. Ты продала его за патент и это позорное платье. Ты — причина, по которой наша семья разрушена. Как ты можешь спать по ночам, зная, что ты сделала со своим мужем? Молли замахнулась, её рука дрожала, готовая то ли схватить Гермиону за плечи, то ли дать пощечину, которую, как ей казалось, та заслужила. Гермиона непроизвольно зажмурилась, ожидая удара или нового потока проклятий. Но удара не последовало. Вместо этого коридор заполнил звук ледяного, размеренного шага. — Если ваша рука коснется её, миссис Уизли, я обещаю: Азкабан покажется вашему сыну райским садом по сравнению с тем, что я сделаю с остатками вашей семьи. Драко вырос за спиной Гермионы словно из самой тьмы. Он не кричал. Его голос был тихим, вибрирующим от такой концентрированной угрозы, что Молли невольно отступила на шаг, её рука опустилась. Он встал рядом с Гермионой, не касаясь её, но его присутствие ощущалось как бронированный щит. Его глаза, серые и пустые, как зимнее море, были прикованы к лицу Молли. — Ваш сын в Азкабане, потому что он — ничтожество, которое не смогло удержать свой член в штанах, — произнес Драко, и каждое его слово падало как гильотина. — Винить в этом мисс Грейнджер — значит расписываться в собственной несостоятельности как матери. — Ты... ты не смеешь! — прохрипела Молли. — Я смею всё, — отрезал Драко. Он на мгновение отвел взгляд от Молли и посмотрел на Гермиону. В этом коротком взгляде не было и следа утреннего холода — только бешеная, колючая защита. — Идите в зал, миссис Уизли. А к Гермионе больше не приближайтесь. Никогда. Он властно взял Гермиону за руку — не за локоть, а переплетая свои пальцы с её, крепко и надежно. — Идем, — коротко бросил он ей и провел в большой зал вновь. Драко ввел Гермиону в Большой зал с таким видом, будто за их спинами не было только что безобразной сцены с Молли Уизли, а была лишь легкая прогулка по саду. Его пальцы по-прежнему были переплетены с её — крепко, до хруста, заявляя всем присутствующим о негласном праве собственности. Но стоило им оказаться в свете сотен свечей, как он плавно отпустил её руку, возвращая ту самую дистанцию, которая мучила её всё утро.

***

Прошел еще час. Для Гермионы он тянулся вечность. Она видела Драко то тут, то там: он стоял в кругу высокопоставленных чиновников Министерства, вел небрежную беседу с мастерами зельеварения, прихлебывая шампанское. Он выглядел безупречным аристократом, хоть и несколько прядей его волос выпали и падали на его брови. Он был холодным и отстраненным, но Гермиона кожей чувствовала — его внимание не ослабевало ни на секунду. Его взгляд следовал за ней, как тень, отмечая каждое её движение, каждый смешок в компании Гарри и Луны. Когда оркестр заиграл призрачный, обволакивающий вальс, к Гермионе подошел Теодор Нотт. Его улыбка была мягкой, а манеры — безупречно дружелюбными. — Мисс Грейнджер, вы позволите? — Тео изящно склонил голову. — Кажется, ваш «страж» сегодня слишком занят политикой, чтобы уделить внимание самой прекрасной ведьме в этом зале. Гермиона мельком взглянула на Драко. Тот стоял спиной, обсуждая что-то с послом Франции, но она видела, как напряглись его плечи. — С удовольствием, Тео, — ответила она, принимая его руку. Они вышли в круг. Нотт танцевал легко, его рука едва касалась её открытой спины, но даже этого мимолетного контакта хватило, чтобы Драко сорвался через пару минут. Посол Франции еще не закончил фразу, когда Малфой, не извинившись, просто развернулся и хищной походкой направился к танцующим. Он возник между ними словно из воздуха. — Тео, — голос Драко был сухим и коротким. — Твое время вышло. Нотт лишь понимающе усмехнулся. Он слишком хорошо знал Драко, чтобы не заметить этой лихорадочной искры ревности в его глазах. — Спокойнее, друг, — тихо бросил Тео, плавно передавая руку Гермионы Драко. Малфой тут же властно перехватил её. Одна его рука жестко легла на её талию, притягивая к себе почти вплотную, а вторая — сжала её ладонь так, что серебряная ткань платья смялась. Он закружил её в танце, ведя настолько агрессивно и собственнически, что Гермиона едва поспевала за ним. — Это было крайне невежливо по отношению к Тео, — прошептала она, глядя в его застывшее лицо. — И к Министру до этого. Драко, что с тобой происходит? Он не отвечал, лишь сильнее сжал её руку, заставляя следовать за своим бешеным ритмом. — Посмотри на меня! — потребовала Гермиона, когда они сделали очередной резкий поворот. — Весь день ты ведешь себя так, будто я — твой наемный ассистент. «Принеси», «запиши», «мисс Грейнджер»... Ты стал ледяным, Драко. Я не понимаю почему. Вчера на Тисовой ты был натянут как струна, а сегодня... сегодня ты просто выстроил вокруг себя стену. Драко резко остановился прямо посреди танца, игнорируя пары, которые едва не врезались в них. Он наконец посмотрел ей в глаза, и в его взгляде она увидела не холод, а невыносимую, жгучую смесь боли и гордости. — Ты не понимаешь? — прошипел он, и его дыхание опалило её кожу. — Ты стоишь здесь, в этом зале, сияешь так, что слепнут глаза. Ты смеешься с Поттером, танцуешь с Ноттом, позволяешь касаться тебя… Он снова потянул её в танец, но теперь его движения были медленными, почти мучительными. — Драко, это смешно, — Произнесла Гермиона. — Значит, тебе смешно, Грейнджер? Тоже самое ты вчера сказала моему отцу, но почему-то ты решила не спрашивать меня. Слова Драко ударили её сильнее, чем любое из обвинений Молли Уизли. Гермиона сбилась с шага, едва не наступив на подол своего серебряного платья, но Малфой не дал ей упасть — он рванул её на себя, восстанавливая ритм вальса с какой-то яростной, механической точностью. — Откуда ты… — она запнулась, чувствуя, как краснеют щеки. — Ты подслушивал? — В Мэноре у стен есть уши, Грейнджер, а у меня — глаза, которые видят, как ты пытаешься убедить моего отца, — его голос был тихим, но в нем вибрировала такая горечь, что у Гермионы защемило в груди. — Ты так красноречиво расписывала, что я никогда не посмотрю на тебя как на женщину. Что ты для меня — просто «партнёр». — Драко… — прошипела она в ответ, стараясь не привлекать внимания танцующих рядом Пэнси и Блейза. — Твой отец… — Ты решила за меня? — Драко резко развернул её в сложном па, и его рука на её открытой спине обжигала холодом пальцев. — Я просто знаю, кто ты, Малфой! — Гермиона вскинула голову, встречая его гнев своим собственным. — Ты — наследник рода, в котором чистота крови и статус значат всё. — Единственное, что здесь смешно, Грейнджер, — это то, что ты, самая умная ведьма столетия, не можешь отличить политический маневр от того, что происходит, когда я остаюсь с тобой в одной комнате, — он прижал её так близко, что она почувствовала пуговицы его смокинга. — Ты думаешь, я сейчас готов вызвать Нотта на дуэль из-за «профессионального интереса»? Они кружили по залу, и серебряное платье Гермионы вспыхивало в свете свечей, как холодное пламя. — Ты выставила меня идиотом перед собственным отцом, — продолжал он, и его глаза, серые и темные, неотрывно смотрели в её. — Ты дала ему понять, что я для тебя — лишь временная неизбежность, которую ты считаешь чистокровным ублюдком, который зациклен только на чистоте крови. — Это неправда, — выдохнула она, чувствуя, как на глазах закипают слезы обиды. — Я здесь. — Тогда почему ты говоришь, что это смешно? — Драко ждал ответ. Гермиона почувствовала, как её голос сорвался, превращаясь в надломленный шепот, который, тем не менее, прорезал музыку вальса острее любого заклятия. Она перестала сопротивляться его хватке и просто замерла, глядя в его потемневшие глаза. — Потому что я не ровня тебе, Драко! — выдохнула она, и первая слеза всё-таки скатилась по её щеке, исчезая в воротнике серебряного платья. — Перестань играть в благородство. Мы оба знаем, кто ты, и кто я. Ты — Малфой. Твоё генеалогическое древо уходит корнями в века, где каждое имя выгравировано золотом. А я? Для твоего мира я всегда буду «грязнокровкой», сколько бы патентов я ни подписала и сколько бы раз Кингсли ни пожал мне руку. Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня в лавке? Как на сложный, редкий артефакт. Но не как на женщину, с которой ты готов войти в историю своего рода. Драко хотел перебить её, но она лишь сильнее сжала его ладонь, не давая вставить ни слова. — И дело не только в крови, — продолжала она, и её голос окреп от горькой правды. — Посмотри на этот зал. Посмотри на Гарри, на Молли... Вся эта история с Роном — это не просто «разрыв». Это публичный позор. Я — женщина, чей муж изнасиловал её в лесу Дин и едва не дал умереть ей там, женщина, которая стала темой для сплетен в каждой магической лавке. Зачем тебе этот балласт? Зачем тебе, мужчине, который так дорожит своей репутацией и честью, связывать себя с кем-то, чьё имя теперь запятнано грязным скандалом? Ты заслуживаешь ту, чьё прошлое безупречно, а не ту, за которой тянется шлейф судебных разбирательств и предательств. Она всхлипнула, но не отвела взгляда. — Ты защищаешь меня из упрямства, Драко. Из гордости. Потому что Малфои не отдают своё. Но завтра, когда огни этого бала погаснут и мы вернемся в Мэнор, ты посмотришь на меня и поймешь: я — ходячее напоминание о твоем самом большом мезальянсе. Я не ровня тебе ни по крови, ни по статусу, ни по той тишине, которая должна окружать жену лорда. Я сказала твоему отцу, что это «смешно», потому что хотела избавить вас от необходимости признавать это вслух. Чтобы тебе не пришлось подбирать слова, когда ты решишь, что с тебя хватит этой «благотворительности». Драко слушал её, и его лицо становилось всё белее, а хватка на её талии — всё жестче. Он не просто слышал её слова — он чувствовал, как она методично, с гриффиндорской честностью, разрушает всё, что он пытался выстроить за эти недели. — Ты закончила? — тихо, почти зловеще спросил он, когда она замолчала, тяжело дыша. Драко замер, и на мгновение музыка Большого зала словно захлебнулась, отступая перед тем грозовым фронтом, который сгустился между ними. Его пальцы на её талии сжались так сильно, что серебряный мифрил платья жалобно звякнул. Он медленно наклонился к её лицу, и в его глазах, обычно холодных, теперь бушевало чистое, концентрированное неистовство. — Если ты еще раз назовешь себя так, Грейнджер, — прошипел он, и его голос, лишенный всякой светской аристократичности, вибрировал от первобытной чести Малфоев, — я лично выжгу это слово из твоего лексикона. Вместе со всеми твоими жалкими комплексами о «ровне» и «позоре». Его взгляд полоснул по залу, по замершему в недоумении Кингсли, по побледневшему Гарри и по Молли, Нотту, которая всё еще сверлила их спины ненавидящим взором. — Ты думаешь, мне есть дело до того, что шепчут эти стервятники? — его губы искривились в наглейшей, почти безумной ухмылке. — Ты — единственная причина, по которой я вообще соизволил почтить этот Бал сегодня своим присутствием. И если ты считаешь, что история с этим рыжим недоразумением может бросить тень на мою репутацию... значит, ты действительно меня не знаешь. Моя репутация — это то, что я создаю сам. И сегодня я создаю её вместе с тобой. Прежде чем Гермиона успела вдохнуть, чтобы возразить, Драко резко перехватил её за талию, прижимая к себе так плотно, что она почувствовала жар его тела. — Нам здесь больше нечего делать, — отрезал он.