Глава 31: Моя

В следующую секунду пространство Большого зала содрогнулось от резкого, оглушительного хлопка. Это было сродни пощечине всему магическому сообществу: аппарация внутри Хогвартса была абсолютным табу, древней магией, доступной лишь директору и тем немногим, кому Кингсли Бруствер лично — под строжайшим секретом и в рамках государственных протоколов — даровал это право в целях безопасности ключевых фигур «Проекта». Толпа ахнула. Кингсли лишь тяжело вздохнул, потирая переносицу, когда на месте, где только что кружилась в вальсе серебряная пара, осталось лишь облако искр и затихающее эхо дерзкого вызова. Воздух в гостиной на Тисовой улице еще хранил едва уловимый аромат зелий. Резкий хлопок аппарации все еще вибрировал в ушах, когда подошвы туфель коснулись ворсистого ковра. Гермиона не успела даже выдохнуть имя Драко, как он наглейшим образом лишил её пространства. Его ладони, до этого официально поддерживавшие её в танце, теперь с яростной силой уперлись в стену по обе стороны от её головы. Серебряный шелк платья зашуршал, прижатый к холодной поверхности, а обнаженная спина Гермионы встретилась с твердой кладкой, заставляя её вздрогнуть. — Драко. — Что? — прорычал он, и в полумраке квартиры его глаза казались двумя раскаленными углями. — Ты думала, я вырвал тебя из рук Министра и аппарировал, чтобы продолжать этот светский диспут о статусах? Он не дал ей ответить. Драко сократил последние дюймы между ними с той же стремительностью, с которой он обычно добавлял решающий ингредиент в котел. Его губы накрыли её губы — не в нежном поцелуе, а в требовательном, почти сокрушительном акте обладания. Это был поцелуй, в котором смешались вся его ревность к Нотту, вся его ярость на её слова о «грязнокровке» и весь тот страх потери, который он прятал за ледяной маской в Мэноре. Драко целовал её так, словно пытался физически выжечь из её памяти каждое сомнение, каждое слово Люциуса и каждый косой взгляд. Гермиона почувствовала, как её пальцы, всё еще сжимавшие лацканы его смокинга, разжались и скользнули выше, зарываясь в его платиновые волосы. В этом поцелуе не осталось места для логики, для «Партнёра» или для приличий. Только вкус его ярости, смешанной с отчаянием, и ответный жар, который она больше не могла — и не хотела — подавлять. Драко оторвался от её губ лишь на мгновение, тяжело дыша ей в самую шею, и его голос прозвучал низко, почти неузнаваемо: — Ты — моя, Грейнджер. И если тебе нужно, чтобы я доказывал это каждую секунду, нарушая все законы магии и приличий... я буду это делать. Но никогда — слышишь? — никогда больше не смей говорить, что я не вижу в тебе женщину, что это смешно. Он снова приник к её губам, на этот раз медленнее, глубже, словно закрепляя за собой право на каждый её вздох в этой пустой, залитой лунным светом квартире. Лунный свет просачивался сквозь высокие окна квартиры на Тисовой, рисуя на серебряном шелке платья призрачные узоры. Гермиона чувствовала, как под напором Драко её спина плотнее вжимается в прохладную стену, но этот холод лишь подчеркивал тот неистовый жар, который исходил от него. Его поцелуй изменился. Первобытная ярость отступила, уступая место тягучему, почти болезненному упоению. Драко пробовал её на вкус так, словно она была самым сложным и желанным зельем в его жизни, ингредиентом, без которого его существование оставалось бы пресным и серым. Его пальцы, до этого сжимавшие её плечи, скользнули вниз, к обнаженной спине. Соприкосновение его горячих ладоней с её кожей вызвало у Гермионы судорожный вздох, который он тут же поймал своими губами. — Ты хоть представляешь... — прошептал он ей в губы, прерывисто и хрипло, — как я ненавидел каждый дюйм этого зала, потому что там были другие люди? Как я хотел сорвать с тебя это платье еще в холле Мэнора, когда ты только спустилась по лестнице? Его руки скользили по изгибам её тела с уверенностью хозяина, который наконец вернул себе утраченное сокровище. Он медленно спускал поцелуи к её шее, задерживаясь на пульсирующей жилке, заставляя Гермиону запрокинуть голову. В этом движении не было покорности — только жажда. Она сама тянулась к нему, её пальцы судорожно перебирали платиновые пряди его волос, ломая безупречную укладку, которую он так тщательно хранил весь вечер. Драко остановился у самого края её выреза, его дыхание обжигало ключицы. Он поднял взгляд — темный, затуманенный желанием, но при этом пугающе ясный. — Смотри на меня, Грейнджер, — приказал он. — Ты видишь в моих глазах хоть тень того «проекта», о котором ты твердила моему отцу? Ты видишь в них «грязнокровку» или «партнёра по работе»? Гермиона едва качнула головкой, не в силах отвести взгляд. Она видела там только себя — отраженную в его зрачках, желанную до безумия, единственную женщину, способную пробить его ледяную броню. Он снова приник к ней, на этот раз накрывая её губы с какой-то отчаянной нежностью, которая пугала её сильнее его гнева. Драко медленно вел ладонью вдоль её бедра, там, где серебряный шелк расходился в высоком вырезе, и каждое это движение стирало границы между ними — социальные, политические, кровные. В этой пустой квартире, вдали от блеска Хогвартса и теней Мэнора, они наконец были равны. Два израненных войной человека, которые нашли друг в друге спасение, от которого больше не было смысла бежать. Драко не дал ей времени на раздумья или сомнения. Его руки, до этого скользившие по ее спине, резко опустились ниже, подхватывая её под бедра и с силой отрывая от пола. Гермиона издала короткий, сдавленный вздох, инстинктивно обвивая его талию ногами, вжимаясь всем телом в жесткую ткань его смокинга. Серебряный шелк платья задрался, открывая его взгляду то самое «непозволительное», о чем он грезил весь вечер в Большом зале. Он прижал её к стене еще плотнее, на мгновение замирая, чтобы почувствовать её бешено колотящееся сердце против своего собственного. Его глаза в полумраке казались почти черными. — Ты больше не уйдешь к ним, Грейнджер, — прорычал он ей в губы, и в этом голосе была не просьба, а окончательный приговор. — Ни к Поттеру, ни к Нотту, ни в их фальшивый мир «правильных» героев. Ты останешься в моем мире. Там, где только я могу касаться тебя вот так. Он двинулся в сторону спальни, не разрывая поцелуя, не отпуская её ни на дюйм. Каждый его шаг отзывался в её теле электрическим разрядом. Драко толкал двери плечом, игнорируя всё, что не было ею. В этой темной комнате, залитой лишь холодным сиянием луны, он опустил её на широкую кровать, нависая сверху, словно хищник, который наконец загнал свою добычу в единственный надежный капкан — в свои объятия. Пальцы Драко с лихорадочной скоростью потянули узел его галстука, отбрасывая его куда-то в темноту, в то время как другая рука уже расстегивала верхние пуговицы его рубашки. Он смотрел на неё — растрепанную, с пылающими щеками и потемневшими от желания глазами — и в этом взгляде не осталось ни капли той аристократической выдержки, которой он так кичился. — Скажи это, — потребовал он, накрывая её ладонь своей и переплетая пальцы, пригвождая её руки к подушкам. — Скажи, что ты не «проект». Скажи, чья ты на самом деле. Гермиона выгнулась навстречу его телу, чувствуя, как серебряный мифрил платья холодит кожу, в то время как жар Драко обжигает её насквозь. — Твоя, — выдохнула она, сдаваясь этой истине, которая была сильнее логики, сильнее крови и сильнее всех запретов мира. Он снова накрыл её губы поцелуем, но на этот раз в нем не было ярости — только глубокое, пьянящее обещание. Лунный свет, пробивавшийся сквозь тонкие шторы, серебрил кожу Гермионы, делая её почти прозрачной на темных простынях. Драко навис над ней, тяжело дыша, и в этой тишине комнаты на Тисовой улице звук его участившегося пульса казался оглушительным. Его пальцы, привыкшие к ювелирной точности в лаборатории, теперь с лихорадочной жадностью скользили по ткани её платья, нащупывая потайную застежку. Когда ткань наконец поддалась и серебряный мифрил соскользнул с её плеч, обнажая грудь, Драко замер на мгновение. Его взгляд — темный, опаляющий — прошелся по её телу, запечатлевая каждый изгиб, каждую родинку. — Самое прекрасное, что я когда-либо видел, — прохрипел он, прежде чем припасть к её коже. Его поцелуи спускались ниже, от ключиц к ложбинке между грудей, вызывая у Гермионы прерывистые, сдавленные вздохи. Она выгнулась навстречу его губам, её пальцы судорожно впились в его плечи, сминая тонкую ткань рубашки, пока она не догадалась расстегнуть оставшиеся пуговицы. Когда его обнаженная грудь коснулась её, Гермиона почувствовала, как между ними вспыхнул ток такой силы, что заложило уши. Драко действовал с властной уверенностью, которая была его сутью. Его ладонь скользнула по её бедру, поднимаясь выше, к тому самому пределу, где заканчивались все слова и начинались инстинкты. Гермиона почувствовала его пальцы — горячие, требовательные, знающие — и зажмурилась, закусив губу, чтобы не вскрикнуть от хлынувшей волны удовольствия. — Смотри на меня, Грейнджер, — приказал он, и его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Я хочу, чтобы ты знала, кто это делает с тобой. Чтобы ни одного воспоминания о ком-то не осталось в этой комнате. Только я. Когда он наконец вошел в неё — резким, глубоким толчком — Гермиона вскрикнула, откинув голову назад. Это была не просто физическая близость, это было окончательное разрушение всех барьеров, которые они выстраивали годами. Драко замер внутри неё, его лицо исказилось от почти болезненного наслаждения, а пальцы переплелись с её пальцами, намертво прижимая её руки к подушкам. Он начал двигаться — сначала медленно, мучительно растягивая каждое мгновение, а затем всё быстрее и яростнее. Каждый его толчок был заявлением прав, каждым движением он выжигал свое имя на её душе. Гермиона отвечала ему с той же страстью, её ноги крепче обхватили его талию, притягивая еще ближе, если это вообще было возможно. В комнате стало невыносимо жарко. Воздух пропитался ароматом их тел, мускуса и того едва уловимого запаха полыни и мяты, который всегда преследовал их в лавке. Гриффиндорская заучка и слизеринский принц исчезли — остались лишь двое израненных людей, находящих друг в друге искупление. Кульминация накрыла их одновременно — ослепительная, как вспышка «Люмоса» в абсолютной темноте. Гермиона громко простонала, пряча лицо в его шее, чувствуя, как его тело содрогается в финальном порыве. Драко прижал её к себе так сильно, словно боялся, что если отпустит хоть на дюйм, она рассыплется серебряной пылью. Прошло несколько минут, прежде чем их дыхание выровнялось. Драко не спешил отстраняться; он лежал, тяжело навалившись на неё, и укрывал её лицо короткими, почти невесомыми поцелуями. — Теперь ты понимаешь, почему это не смешно? — прошептал он ей в самое ухо, и в его голосе больше не было льда. Только тихая, торжествующая нежность. Гермиона не ответила словами. Она лишь теснее прижалась к нему, пряча лицо в изгибе его шеи, вдыхая запах его кожи — терпкий, соленый и до боли родной. В этой тишине спальни на Тисовой, где лунный свет медленно полз по измятым простыням, все её логические доводы, все страхи перед общественным мнением казались выцветшими картинками из чужой, скучной книги. — Теперь понимаю, — выдохнула она, и её голос, охрипший от криков и шепота, прозвучал для Драко слаще любого признания. — Но ты несносен, Малфой. Ты почти заставил меня поверить, что сегодня в лавке я была для тебя лишь досадной помехой. Драко издал тихий, гортанный смешок. Он приподнялся на локтях, нависая над ней, и убрал влажный локон с её лба. В его взгляде больше не было той колючей ревности, которая сжигала его в Большом зале — только сытое, хищное спокойствие мужчины, который наконец закрепил свое право на то, что считал своим по праву. — В лавке ты — лучший ум столетия, Грейнджер. И я не могу позволить себе отвлекаться на то, как ты закусываешь губу, когда формула не сходится, иначе работа встанет навсегда, — он коснулся её губ коротким, почти невесомым поцелуем. — Но здесь... здесь нет патентов. Нет Министерства. Только ты, я и это серебряное платье, которое, признаться, выглядело на тебе слишком вызывающе для приличного общества. Он провел рукой по её бедру, и Гермиона вздрогнула от остаточного электричества, всё еще вибрирующего в воздухе. — Что мы будем делать завтра? — тихо спросила она, глядя в его серые глаза. Драко приподнялся на локтях, вглядываясь в её лицо, расслабленное и всё еще хранящее отблески недавней страсти. Он провел большим пальцем по её нижней губе, словно стирая последние капли её тревоги. — Завтра и будем решать, Грейнджер, — его голос был низким, обволакивающим, в нем больше не осталось того колючего льда, что сковывал их в лаборатории. — Сейчас нет ни завтра, ни вчера. Есть только эта комната. Он потянул одеяло выше, укрывая её обнаженные плечи, но не выпуская из своих объятий. — Что касается моих родителей... — Драко усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то мальчишеское, несвойственное его обычному холодному образу. — Поверь, они не слепые. Нарцисса выбрала тебе это платье не для того, чтобы ты просто «соответствовала дресс-коду». Она ждала этого взрыва. Гермиона удивленно приподняла бровь, а Драко продолжил, переплетая свои пальцы с её: — И отец... при всей его зацикленности на традициях, он ждет, когда мы наконец перестанем играть в «деловых партнеров». Ему нужна определенность. Малфои не любят недосказанности. Им важно знать, кто стоит по правую руку от наследника. Так что завтра мы просто подтвердим то, что они и так уже поняли по нашему эффектному исчезновению из Хогвартса. Он прижал её к себе со спины, утыкаясь носом в копну её каштановых волос, которые теперь пахли им. — Спи, Гермиона. Завтра я введу тебя в Мэнор как женщину, ради которой я готов нарушить любой запрет Кингсли. И пусть весь мир попробует нам что-то возразить.