Глава 41: Блэки

В палату входит Сириус. Его лицо непроницаемо, но в глазах горит странный огонек. — Драко, — тихо зовет он племянника. — У меня новости из Норы. Твоя тетушка нанесла им... визит. Молли Уизли больше не ведьма. Драко медленно поднял голову. В его глазах, до этого полных лишь изматывающей тревоги за Гермиону, вспыхнул опасный, узнаваемый блеск — наследство Блэков, которое всегда дремало под маской малфоевского спокойствия. — Она сделала то, что посчитала нужным, — голос Драко был тихим и вибрирующим от скрытого напряжения. — Тётушка Белла никогда не отличалась терпением. Гермиона, бледная, но с лихорадочно горящими глазами, приподнялась на локтях, игнорируя вспышку боли в обожженной спине. — Сириус, — она посмотрела на него в упор, — что именно она сделала? Ты сказал «больше не ведьма». Сириус подошел ближе к кровати, его мантия всё еще пахла ночным дождем и жженым озоном — следами той мощной магии, что Беллатриса оставила после себя в Норе. — Она применила древнее проклятие Блэков, — ответил Сириус, и в его голосе смешались горечь и мрачное удовлетворение. — Оно не запрещено. Оно не убивает. Оно выжигает магическое ядро. Молли жива, на ней нет ни царапины, но внутри неё теперь — пустота. Она не сможет наколдовать даже стакан воды. Для неё мир стал серым и немым. Навсегда. В палате воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Драко почувствовал, как Кровный Уз на его запястье перестал пульсировать багровым гневом, сменяясь ровным, холодным светом. Правосудие, совершенное руками Беллатрисы, было в разы изощреннее и страшнее смерти. — Гарри пытался её остановить, — продолжил Сириус, глядя на Драко. — Но Белла просто отбросила его, как назойливое насекомое. А дети... Джинни и Джордж... Они сложили оружие, Драко. Они признали правоту этого возмездия. Гермиона замерла, и в её взгляде на мгновение промелькнуло прежнее, человеческое изумление, которое всегда охватывало её, когда «правила» этого мира рушились окончательно. — Они... просто стояли? — её голос дрогнул. — Джинни? Она всегда была самой неистовой. А близнецы... они ведь боготворили мать, даже когда спорили с ней. Сириус, ты хочешь сказать, что они не выпустили ни одного заклинания? Сириус тяжело опустился на стул рядом с Драко. Он видел эту сцену своими глазами, и она до сих пор стояла у него перед внутренним взором. — Джинни кивнула Белле, Гермиона. В ней не было борьбы, только выжженное поле. Она смотрела на Молли и видела в ней чужого человека. А близнец... — Сириус запнулся, вспоминая позу Джорджа. — Он просто убрал палочку в карман. Без слов. Это не была трусость. Это была капитуляция перед истиной. Они поняли: защищая Молли сейчас, они становятся соучастниками нападения на тебя. Они выбрали остаться людьми, а не просто сыновьями своей матери. Драко почувствовал, как пальцы Гермионы в его руке непроизвольно сжались. — Это страшнее всего, — прошептала она, и по её щеке скатилась холодная слеза. — Лишиться магии — это кара Беллы. Но остаться в комнате со своими детьми и увидеть, как они добровольно отдают тебя на растерзание, потому что больше не могут тебя оправдать... Это кара, которую Молли создала сама. Драко молчал, но в его душе слова Сириуса отозвались мрачным удовлетворением. Он ожидал, что ему придется воевать с остатками Ордена Феникса, ожидал дуэлей и ненависти. Но предательство собственных детей — это был финал, который не оставил от «великого семейства Уизли» камня на камне. — Я хочу домой. Сириус, скажи Нарциссе, что мы возвращаемся в Мэнор. Сегодня. — Гермиона, нет, — произнес Драко. Гермиона резко повернула голову к нему, и в её глазах вспыхнул протест, но Драко не отвел взгляда. Он сидел всё так же близко, его пальцы всё еще сжимали её ладонь, но теперь в его позе чувствовалась непоколебимая стена. — Еще слишком рано, — повторил он тише, но тверже. — Тебе нужно быть под наблюдением врачей. Мадам Помфри ясно дала понять: магический ожог на позвоночнике — это не то, что лечится домашним режимом, даже если этот дом — поместье Малфоев. Не говоря уже том, что ты потеряла ребёнка, — тише произнёс Драко, заставляя Сириуса замереть. Он не знал о ребёнке. Слова Драко ударили по комнате сильнее, чем любое боевое проклятие. Сириус, который до этого момента сохранял относительное хладнокровие и даже находил силы для иронии, внезапно застыл. Воздух в палате словно выкачали насосом. Его рука, сжимавшая край куртки, побелела, а расслабленная поза исчезла в одно мгновение. Сириус медленно перевел взгляд с Драко, чьи плечи дрогнули при упоминании утраты, на Гермиону, которая в этот миг казалась совсем маленькой под грудой больничных одеял. — Ребёнка? — голос Сириуса прозвучал неестественно низко, почти как рычание пса, попавшего в капкане. — Ты сказал... ребёнка? В его сознании всё перевернулось. До этого момента в его голове была картина нападения на Гермиону — жестокого, несправедливого, но всё же нападения на взрослую ведьму. Но теперь... Теперь перед ним разверзлась бездна. Он вспомнил лицо Молли в Норе, вспомнил её крики о «предательстве», и его охватила такая ярость, что стаканы на тумбочке у кровати Гермионы мелко задрожали и пошли трещинами. — Она убила... — Сириус сделал шаг назад, словно его ударили в грудь. — Гермиона, ты была…Она знала? Он не смог закончить фразу. Лицо Бродяги, обычно живое и подвижное, превратилось в маску из застывшего пепла. Его собственные годы в Азкабане, потеря юности, потеря друзей — всё это померкло перед фактом того, что его названая племянница, девочка, которую он защищал как мог, потеряла своего первенца из-за женщины, которую он считал «своей». — Клянусь Мерлином... — выдохнул он, прижимая ладонь ко лбу. — А я еще думал, что Беллатриса поступила жестоко. Да она проявила гребаное милосердие! Сириус резко развернулся к окну, вглядываясь в темноту, чтобы скрыть влажный блеск в глазах. Его пальцы судорожно вцепились в подоконник. Он наконец понял, почему Драко сказал, что решать будет Гермиона. Он понял, почему дети Уизли опустили палочки. Они узнали об этом сразу, как Драко явился в дом. В мире чистокровных, к которому он принадлежал по праву рождения, убийство наследника в утробе матери считалось тягчайшим преступлением, не имеющим срока давности. Но для него, Сириуса, это было личным крахом — крахом веры в то, что «светлая» сторона всегда лучше «темной». — Драко, я не могу здесь находиться, — её голос сорвался, в нем снова зазвучали нотки того отчаяния, от которого он пытался её увести. — Эти стены... этот запах... я чувствую себя здесь беспомощной жертвой. В Мэноре я буду дома. Там Скорпиус, там твоя мама... — В Мэноре ты сразу станешь объектом политики, — отрезал Драко, и Сириус понимающе кивнул за его спиной. — Отец уже наверняка дома, Белла расхаживает по гостиной, празднуя свою «победу», а Министерство будет осаждать ворота совами. Ты не сможешь там просто лежать. Ты начнешь пытаться всё контролировать, начнешь вставать раньше времени. Он перехватил её руку и поднес её к своим губам, закрыв глаза. — Пожалуйста. Ради меня. Останься здесь хотя бы на два дня. Я буду здесь, в этом кресле. Я не уйду ни на минуту. Только я. Гермиона посмотрела на Сириуса, который подошел к больничной койке, ища поддержки, но тот лишь развел руками. — Малыш, я ненавижу больницы больше всех в этом мире, ты знаешь, — мягко сказал Блэк. — Но Драко прав. Удар «Бомбардой» — это не царапина. Если ты сейчас попытаешься аппарировать или даже просто долго находиться в пути, твоё магическое ядро может не выдержать. Ты нужна нам живой и здоровой. Скорпиусу нужна здоровая мать, а Драко здоровая жена, — усмехнулся Старый Пёс. Слова о сыне подействовали на Гермиону как ледяной душ. Она сдулась, её плечи опустились, и она тяжело откинулась на подушки, глядя в потолок. — Кстати, когда вы успели обручиться? Сириус задал этот вопрос с характерной для него прямотой, привалившись к косяку двери. Его губы тронула легкая, чуть лукавая усмешка, но взгляд оставался внимательным. Он видел сияние Кровного Уза на их запястьях и понимал, что это не просто обещание — это древняя, неразрывная магия. Драко не шелохнулся, по-прежнему переплетая свои пальцы с пальцами Гермионы. Он лишь слегка повернул голову к дяде. — Когда поняли, что этот мир не собирается оставлять нас в покое, — ответил Драко ровным, лишенным сомнений голосом. — Это произошло в Мэноре. Мы не хотели шума. Нам не нужны были репортеры «Пророка» или одобрение Министерства. Гермиона слабо улыбнулась, вспоминая тот вечер. — Мы хотели, чтобы это было только наше, Сириус, — тихо добавила она. — Но теперь скрывать это больше нет смысла. Я — Малфой. По крови, по магии и по закону. Сириус издал короткий смешок, в котором слышалось и облегчение, и горечь. — Моя кузина, должно быть, в восторге, — он покачал головой. — Гриффиндорская принцесса официально стала леди Малфой. Люциус... ну, Люциус получит то, что заслужил: самую умную ведьму столетия в качестве наследницы Рода. Хотя, зная его, он всё еще пытается осознать, как это изменит расклад сил в Визенгамоте. — Они не знают, что мы обвенчались и не знают, что… — Драко замолчал. Ему было тяжело произносить « мы потеряли ребенка, о котором я даже не успел узнать». Слова Драко повисли в воздухе, тяжелые и горькие. Сириус перестал улыбаться, его лицо мгновенно посуровело. Он понял всё без лишних объяснений: ритуал обручения был тайным, и Кровный Уз — та самая магия, которая связывает супругов на уровне жизни и смерти — проявился во всю мощь только в момент трагедии. Род Малфоев узнал о том, что Гермиона — одна из них, в ту самую секунду, когда их общая кровь пролилась на камни Косого переулка. — Они не знают... — повторил Сириус, и его голос смягчился. — Значит, когда Люциус ворвался в Нору, он защищал не «жену сына», а женщину, которую сама магия Рода признала его дочерью. — Именно, — Драко судорожно вздохнул, его пальцы на мгновение сжались на руке Гермионы сильнее. — Отец почувствовал всплеск магии Мэнора, находясь во Франции. Родовые камни отозвались на её боль. Он пришел не потому, что я попросил. Он пришел, потому что Уз закричал о нападении на Малфоя. Гермиона посмотрела на Драко. В её сознании медленно укладывалась эта картина: холодный, надменный Люциус, который узнает позже о тайном браке сына и о нерожденном внуке. Это будет жестокое откровение для всех. — Беллатриса видимо тоже это почувствовала, — добавил Драко, горько усмехнувшись. — Вот почему её гнев был таким... первобытным. Для неё это не просто нападение Уизли на Грейнджер. Это осквернение крови Блэков и Малфоев. Молли совершила святотатство в глазах старой аристократии. Сириус подошел к окну, глядя на огни ночного Лондона. — Как вы будете объяснять Люциусу и Нарциссе о венчании, о потере ребёнка? Они убьют Молли, не смотря на то, что сделала Беллатриса, — Сириус развернулся к ним лицом. В палате повисла гнетущая тишина, прерываемая только тихим шипением догорающих свечей. Вопрос Сириуса ударил в самую цель: ярость Беллатрисы была лишь стихийным бедствием, но гнев Люциуса Малфоя — это системное уничтожение. Драко медленно поднял взгляд на дядю. Его лицо, осунувшееся от боли, сейчас выглядело пугающе спокойным. — Им не нужно ничего объяснять, Сириус, — тихо произнес Драко, и его голос был холодным, как сталь. — Они уже знают. По крайней мере, они догадаются. Магия Рода — это не то, что можно скрыть, когда она кричит от боли. Он на мгновение замолчал, подбирая слова, которые давались ему с огромным трудом. — Обо всем остальном мы подумаем позже, не сейчас, — отрезал Драко, давая понять, что разговор окончен. Сириус понимающе кивнул. Он видел, что племянник находится на пределе, удерживаемый лишь необходимостью быть опорой для Гермионы. Бродяга неловко коснулся плеча Драко, бросил последний, полный немой поддержки взгляд на Гермиону и, не прощаясь вслух, тихо вышел, оставив их вдвоем. Стерильная тишина Мунго мгновенно заполнила пространство. Гермиона была глубоко расстроена; её взгляд блуждал по палате, не находя зацепки, пока она не начала лихорадочно, почти неосознанно перебирать длинные, бледные пальцы Драко, словно проверяя, реален ли он. — Драко... — тихо позвала она, и её голос был настолько надломленным, что он мгновенно подался ближе, ловя каждый звук. Она подняла на него глаза, в которых застыло горькое сомнение. — Может быть... может быть, все они были правы? Может, я просто не способна родить ребенка? Драко вздрогнул, словно от физического удара. Он резко подался вперед, сокращая то небольшое расстояние, что разделяло их, и обхватил её лицо ладонями. Его пальцы были горячими на фоне её ледяной, почти прозрачной кожи. — Замолчи, — выдохнул он, и в этом приказе было столько боли и нежности, что Гермиона невольно вздрогнула. — Никогда, слышишь? Никогда больше не смей так говорить. Ни один человек в этом мире — ни Поттер, ни Уизли, ни мой отец, ни я, никто — не имеет права заставлять тебя сомневаться в себе. Он прижался своим лбом к её лбу, заставляя её смотреть прямо в его серые, потемневшие от гнева и преданности глаза. — Это не твоя вина, Гермиона. Это не «неспособность». Это было нападение. Подлое, трусливое заклятие в спину. Даже самая чистокровная ведьма в десятом колене не выстояла бы против такого удара, — его голос сорвался на шепот. Гермиона всхлипнула, и первая слеза за долгое время упала на его большой палец. — И в этом нет твоей вины. Это Молли Уизли не смогла вынести твоего света. Это она оказалась «неспособна» — неспособна к милосердию и любви. Он осторожно переплел свои пальцы с её, чувствуя, как мелко дрожат её руки. — У нас будут дети, Гермиона. Столько, сколько ты захочешь. Магия нашего Рода теперь бережет тебя вдвойне. Кровный Уз затянулся на твоем запястье не просто так — он признал в тебе ту, кто продолжит нашу историю. И когда придет время, Мэнор наполнится детским смехом, я тебе обещаю. Гермиона закрыла глаза, впитывая его уверенность. Она всё еще чувствовала ту страшную пустоту внутри, где еще вчера теплилась крошечная искра, но тепло рук Драко медленно, по капле, начало вытеснять этот холод. — Ты можешь сделать для меня кое-что, точнее для нас с тобой, — тихо сказала она, открывая глаза. — Всё, что угодно. — Попытайся сделать так, чтобы никто не писал об этом в газетах. — Я обещаю. А теперь спи. Я никуда не уйду. Он устроился в кресле рядом, не выпуская её руки, и в стерильной тишине палаты Мунго двое выживших в этой невидимой войне начали свой долгий путь назад — к свету. Драко сидел неподвижно, прислушиваясь к её ставшему более ровным дыханию. Обещание насчет газет не было для него пустой фразой. Он знал, как работают стервятники из «Пророка», и знал, что история о леди Малфой, пострадавшей от рук Молли Уизли, станет сенсацией десятилетия. Но он также знал, на что способен его гнев, когда дело касается защиты её чести. Он купит типографии, если потребуется. Он перекроет все каналы связи в Министерстве. В этот раз они не будут оправдываться — они просто сотрут это событие из публичного пространства, оставив его своей личной, кровоточащей тайной.

***

Ночь тянулась бесконечно. Около трех часов утра дверь палаты тихо скрипнула. Драко мгновенно подобрался, его палочка скользнула в руку из рукава, но он тут же опустил её. В проеме стояла Нарцисса. Она была в строгом дорожном платье, ни одного лишнего жеста, ни одной лишней эмоции на лице, кроме той глубокой, вековой печали в глазах, которую понимает только мать. Она посмотрела на спящую Гермиону, затем на сына. — Как она, сын? — почти беззвучно прошептала она, подходя ближе. Драко поднял на мать воспаленные глаза. Он не сдвинулся ни на дюйм, всё так же сжимая пальцы спящей Гермионы, словно она была его единственным якорем в этом мире. — Она... восстанавливается, — глухо ответил он, намеренно избегая подробностей. В его горле стоял комок. Он еще не был готов произнести это вслух даже матери. Ему казалось, что если он скажет «ребенок», реальность окончательно раздавит их обоих. Нарцисса подошла вплотную и положила ладонь на его плечо. Её прикосновение было прохладным и успокаивающим. — Беллатриса пришла в поместье, Драко, — её шепот был едва слышен, но в нем прозвучала сталь. — Она рассказала мне всё. О том, что произошло в переулке, и о том, что она сделала в Норе. Она знает, с ней связались колдомедики как обычно и случайно проговорились. Драко резко вскинул голову, в его глазах вспыхнул страх, но Нарцисса опередила его вопрос. — Твой отец не знает. Белла понимает, что если Люциус узнает об утрате наследника... его гнев не оставит от этой страны камня на камне. Он сожжет Министерство вместе с Визенгамотом. Я не сказала ему. Пока что это останется между нами. Драко облегченно выдохнул, его плечи поникли. — Спасибо, мама. Мне нужно... — он запнулся, глядя на бледное лицо Гермионы. — Я обещал ей, что буду здесь. Но я также обещал, что ни одна газета, ни один стервятник не узнает о случившемся. Я должен защитить её от этого. Нам нужно скупить типографии, перехватить все тиражи «Пророка», подкупить редакцию... это будет стоить безумных денег, но я готов выпотрошить свой личный сейф... Нарцисса мягко пресекла его слова, чуть сильнее сжав плечо. На её губах промелькнула едва заметная, гордая улыбка — так улыбается львица, защищающая свой прайд. — Оставь свои сбережения для Скорпиуса и будущего, сын, — произнесла она с непоколебимой уверенностью. — Ты забываешь, чья я дочь. Личный фонд Блэков, который принадлежит мне по праву рождения, не трогали десятилетиями. У меня на счету достаточно золота, чтобы выкупить все типографии в Англии, включая те, что печатают листовки для Министерства. Она перевела взгляд на Гермиону и добавила, смягчив тон: — Люциус сейчас занимается политической стороной вопроса — он заставляет Кингсли молчать. А я займусь прессой. Завтра утром в газетах будут только новости о погоде и международном турнире по квиддичу. Никаких имен. Никаких «Грейнджер» или «Малфой». Я об этом позабочусь. Драко прикрыл глаза, чувствуя, как часть невыносимого груза падает с его плеч. — Спасибо, — прошептал он. — Она просила об этом. Это единственное, чего она сейчас хочет — тишины. — Она её получит, — Нарцисса склонила голову, словно давая клятву. — Теперь спи и ты. Я побуду в коридоре, пока не придет Сириус. Мы — Малфои, Драко. Мы не позволяем миру смотреть на наши раны. — Я устал, мам, — Драко опустил голову, ощущая, как его глаза шипит от слёз, — устал от этого чёртового мира, который постоянно пытается влезть… — Мальчик мой, — Нарцисса Малфой слышала голос своего сына и знала, что он говорил правду, — Драко, — волшебница аккуратно притронулась к щеке своего сына, опустившись на корточки перед сыном, — Драко, посмотри на меня, — её голос, обычно холодный и ровный, сейчас вибрировал от сокрушительной материнской нежности. Она поймала его взгляд, заставляя его отвлечься от бледного лица Гермионы. — Ты — Малфой. Но прежде всего, ты — Блэк. Мы никогда не просили у этого мира разрешения на счастье. Мы всегда брали его сами, выжигая врагов и строя стены выше их злобы. Она мягко стерла большим пальцем слезу, катившуюся по его щеке, и её ладонь задержалась на его лице, даря то самое забытое ощущение безопасности из детства. — Ты устал, потому что нес этот груз один. Но больше этого не будет. Ты защитил её жизнь, ты вырвал её из лап смерти и безумия Уизли. Теперь пришло моё время защитить ваш покой. Пусть мир захлебнется в своих сплетнях за закрытыми дверями — до вас не долетит ни звука. Нарцисса чуть сильнее сжала его подбородок, в её глазах вспыхнул тот самый опасный огонь, который делал её сестру Беллатрису безумной, но в Нарциссе он превращался в ледяную, расчетливую мощь. — Я выкуплю каждое перо в этой стране, если понадобится. Я заставлю их писать о бабочках и южных ветрах, пока ты будешь лечить свою жену. Люциус обеспечит тишину в Министерстве, а я — в умах обывателей. Никто не посмеет коснуться этой раны своим любопытством. Она поднялась с корточек, расправив плечи, и в этом движении была вся грация и несокрушимость древнего рода. — Отдай мне эту заботу, Драко. Твоя единственная задача — быть здесь, когда она снова откроет глаза. Ты заберёшь её и Скорпиуса и вы отправитесь на побережье Франции. Вам нужен отдых. Всё остальное я возьму на себя. У нас достаточно золота и власти, чтобы сотворить для вас двоих новый мир, где не будет места их гнилым законам. Она бросила последний взгляд на Гермиону, и в этом взгляде больше не было тени пренебрежения — только признание равной. — Спи, сын. Когда взойдет солнце, в Лондоне не останется ни одной газеты, способной причинить ей боль. Нарцисса вышла из палаты, и шорох её платья затих в коридоре, оставив после себя едва уловимый аромат сандала и ледяной решимости. Драко почувствовал, как напряжение, сковывавшее его плечи последние сутки, наконец начало отступать, сменяясь глухой, свинцовой усталостью. Он снова посмотрел на Гермиону. В неярком свете магических ламп её лицо казалось высеченным из чистейшего мрамора, и только слабая пульсация жилки на шее напоминала о том, что она всё ещё здесь, с ним. Мысль о Франции, о соленом ветре и тишине старого поместья Блэков на побережье, стала для него единственным светом в конце этого кошмара. Там не будет министерских ищеек, не будет жалостливых взглядов Поттера и, самое главное, там не будет тени Норы.