Часть 2 (Или как всегда не вышло нейтралитета)

Утро серое, тяжёлое. Небо низкое, давит на крыши домов. На асфальте лужи от ночного дождя, и в них отражаются редкие фары проезжающих машин. Марк стоит у своей машины, тёмного седана, не нового, но ухоженного. Он приехал за десять минут до назначенного времени, заглушил мотор, смотрит на подъезд Анны. В руке стаканчик с кофе из ближайшей кофейни. Второй стаканчик стоит на пассажирском сиденье. Ладонь не чешется. Совсем. Он ловит себя на том, что проверяет это каждые пять минут, как занозу, которую наконец вытащили, но палец всё ещё ищет её. В зеркале заднего вида мелькает её фигура. Марк отворачивается, делает вид, что изучает что-то в телефоне. – Восемь ноль-ноль, – бормочет он, косясь на часы. – Не опоздала. Удивительно. – Грех опаздывать, когда материал интересный, – в голосе девушки нет привычной язвительности, а на шее привычного холода, что несомненно улучшает настроение Анны. Она с удивлением смотрит на второй стаканчик кофе. – Это мне? Марк поднимает взгляд от телефона. Её волосы собраны, в руках небольшая сумка, взгляд любопытный, но без обычной колючки. Ладонь молчит. Ни намёка на зуд. Он смотрит на второй стаканчик на пассажирском сиденье, потом снова на неё. – Лишний взял, – пожимает плечами, но как-то неубедительно. – Выбросить жалко. Садись давай, время – деньги. – Ну раз лишний, то думаю ты не против, – Анна садится в машину и отпивает кофе. Настроение поднимается ещё больше, что девушка не показывает, хоть и знает, что Марк это всё равно почувствует физически. Парень заводит машину, выруливает со двора. Краем глаза замечает, как Анна отпивает кофе, как расслабленно лежит её рука на колене. Ладонь молчит. Тишина. Пустота. Непривычно до дрожи. Он сосредоточенно смотрит на дорогу, хотя трасса пустая, только серый асфальт да редкие грузовики на встречной. – Свидетель, – говорит он через пару минут, нарушая тишину. – Мужик лет пятидесяти, работал в фонде бухгалтером два года назад. Уволился после того, как отказался подписывать липовые отчёты. Живёт один, боится, что за ним следят. Марк бросает быстрый взгляд на Анну. – Ты со своим комментатором договорилась? – Женщина, 32 года, мать ребёнка, которому как раз не дошла помощь от этого фонда. Я говорила с ней по телефону, просто прощупывала почву, судя по всему её вынудили всё удалить и молчать. Но что-то мне подсказывает, что анонимно она поделится всем, что знает, – девушка говорила профессиональным тоном, отсутствие холода очень помогало в этом. Марк кивает, сосредоточенно глядя на дорогу. В салоне тепло, пахнет кофе и омывайкой для стёкол. Обычное утро, если не считать того, что рядом сидит человек, которого он ещё вчера готов был придушить. – Хорошо, – говорит он коротко. – Значит, два свидетеля. Бухгалтер даст цифры, мать – человеческую историю. Если свести это вместе... – Он замолкает, обдумывая. Пальцы на руле чуть сжимаются. – Только с ней аккуратно. Если её уже заставили молчать, значит, за ней могут следить. Мы подставим её, если вскроем контакт слишком рано, – Марк бросает быстрый взгляд на Анну, проверяет, не злится ли на его обычную осторожность. Ладонь молчит. Значит, всё в порядке. – Ладно, – он снова смотрит на дорогу. – Сначала бухгалтер. Послушаем, что скажет. А там решим. Анна кивает и какое-то количество времени в дороге молчит, но после не выдерживает тишины. – Ты пошёл в профессию только ради связей? – в голосе нет привычного осуждения, возможно, во время их шаткого перемирия она хочет скорее понять его. По шее пробегает холодок, но не такой как раньше, скорее показывающих настороженность Марка. Марк чувствует её любопытство. Но ладонь не чешется, нет. Скорее, лёгкое покалывание, будто кто-то водит пальцем по коже. Странное ощущение. Новое. Он смотрит на дорогу, чуть заметно хмурится. Вопрос застаёт врасплох. Обычно он отшучивается или переводит тему, но сейчас почему-то не хочется. – Не только, – говорит он после паузы. Голос звучит ровно, но в нём нет привычной брони. – Сначала я хотел менять мир. Глупый был, наивный. Короткая усмешка. – А потом понял: чтобы менять мир, нужно быть внутри системы. Иметь вес. Связи – это инструмент. Не цель. – Он бросает быстрый взгляд на Анну. – Но ты, наверное, считаешь иначе. – Я хочу правды, хочу справедливости. И благодаря работе могу освещать нужные аспекты, – девушка знала, что Марк посчитает это глупым или наивным, как сказал раньше, но шея, на удивление, никак не реагировала. Марк молчит какое-то время, переваривая. Смотрит на дорогу, но видит не её, а что-то своё. Потом коротко кивает. – Я тоже хочу правды, – говорит он тихо. – Просто считаю, что иногда правду нужно дозировать. Иначе её никто не проглотит. Он трёт большим пальцем руль, потом добавляет: – Но это не значит, что я прав, а ты нет. Просто у нас разные методы. Ладонь всё ещё покалывает, но не от ненависти. От чего-то другого, чему у него пока нет названия. – Ладно, – он сворачивает на просёлочную дорогу. – Приехали почти. Там лес, потом посёлок. Бухгалтер живёт в крайнем доме, у леса. Боится, говорит, что машины чужие замечает. Марк сбавляет скорость, всматриваясь вперёд. – Будь осторожна. Если что не так, то сразу в машину. Без геройства. – Поняла, девушка соглашается лишь для вида, она всегда шла на риск для получения информации и сейчас от этого не отступит в случае чего, но спорить с парнем сейчас бессмысленно и глупо, поэтому подтвердив его слова, она спокойно выходит из машины, в указанном им направлении. Дом стоял на отшибе, старый, с облупившейся краской на ставнях. Сырой, тёмный лес, пахнущий прелой листвой, подступал почти вплотную. Марк заглушил мотор в сотне метров, дальше пошли пешком, чтобы не привлекать внимания. Хозяин открыл не сразу. Долго всматривался в глазок, шаркал за дверью, прежде чем лязгнул засов. Мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами и нервной дрожью в пальцах впустил их в маленькую кухню, где пахло капустой и одиночеством. Говорил он сбивчиво, то шепотом, то срываясь на громкий шёпот. Показывал бумаги, копии отчётов, которые чудом сохранил, электронные письма с указаниями «подправить цифры», фамилии тех, кто крышевал схему. Анна записывала, Марк фотографировал на телефон. Через час они вышли обратно под серое небо, и воздух после спёртой кухни показался пьянящим. ––– В машине повисла тишина. Тяжёлая, как перед грозой. Марк вёл аккуратно, но пальцы на руле побелели от напряжения. Он уже прокручивал в голове варианты — как подать материал, чтобы не сжечь источники, чтобы не задеть тех, кто выше, чтобы выйти сухим из воды. – Надо чистить, – сказал он наконец, не глядя на Анну. – Фамилии чиновников убрать, оставить намёки. Пусть сами догадываются. Анна медленно повернула голову. В её взгляде читалось непонимание, перерастающее в гнев. – Ты издеваешься? Ладонь Марка дёрнуло знакомым зудом острым, как укус. Она злилась, сильно. – Я не издеваюсь, – он старался говорить ровно. – Я предлагаю не убить свидетелей. Если мы опубликуем фамилии, этих людей завтра же найдут. И его, – он кивнул назад, в сторону посёлка, – и ту мать с ребёнком. Ты этого хочешь? – А ты хочешь дать им уйти?! – голос Анны сорвался на крик. – Они воруют у детей, Марк! У больных детей! А ты предлагаешь сделать намёки, чтобы они отмазались через неделю?! Зуд стал невыносимым. Марк сжал руль так, что костяшки побелели. – Я предлагаю сделать так, чтобы материал не угробили на корню! – рявкнул он в ответ, теряя контроль. – Если мы сразу сунем им в лицо все фамилии, нас просто засунут куда подальше, а бумаги сожгут! Тактика, Анна, это называется тактика! Ты вообще понимаешь, как работает эта система?! – Я понимаю, что ты трус! – выкрикнула она, и холод на её шее сковал позвоночник ледяным обручем. – Ты всегда ищешь компромисс с совестью, лишь бы сохранить свои драгоценные связи! Машину тряхнуло на кочке, Марк не заметил, как разогнался. Он резко выдохнул, заставил себя сбросить скорость. Ладонь горела огнём, в висках стучало. – Всё, – сказал он глухо. – Хватит. Мы сделаем материал. А решение примет главред. Я не собираюсь с тобой драться прямо в машине. Анна отвернулась к окну, вцепившись в свою сумку. В салоне повисла тишина, густая, как смола. И только физическая боль, его зуд и её холод, напоминали, что ненависть никуда не делась. Просто затаилась. ––– Он высадил её у редакции, даже не взглянув. Бросил короткое «увидимся» и уехал, не дожидаясь ответа. А вечером, сидя в пустой квартире с ноутбуком на коленях, Марк поймал себя на том, что смотрит на свою ладонь. Она не чесалась. Не горела. Но в центре, там, где обычно пульсировал зуд, разливалось странное тепло. Едва уловимое. Почти незаметное. Он не знал, что это значит. И боялся даже думать об этом. ––– На следующий день всё рухнуло. Марк приехал в редакцию к десяти и сразу понял, что что-то не так. Сотрудники перешёптывались, кто-то косился на него. В кабинете главреда горел свет, хотя тот обычно появлялся после обеда. Телефон завибрировал. Сообщение от номера, которого он не знал: «Уходи. Они знают про вчерашнее». Марк замер, перечитал два раза. Потом развернулся и почти побежал к выходу, набирая на ходу Анну. – Трубку, трубку, давай, – шептал он, сбегая по лестнице. Гудки. Тишина. Потом короткое «абонент недоступен». Он вылетел на улицу, оглядываясь. У подъезда стояла чужая машина – чёрная, тонированная, с работающим двигателем. Ладонь обожгло. Но не зудом – жаром. Резким, тревожным, требовательным. Он побежал.