(Красный цвет) Глава 4

Отец всё чаще сидел в своём кабинете. Олли замечал это — сначала мельком, когда проходил мимо приоткрытой двери, потом уже специально обращал внимание. Эллиот сидел за столом, склонившись над бумагами, иногда что-то чертил, иногда просто смотрел в одну точку. — Папа много работает, — объясняла Поппи, когда они вдвоём сидели на кухне и пили какао. — У него там важные дела. Для фабрики, наверное. — А что именно он делает? — спросил Олли, размешивая ложкой коричневую пенку. Поппи пожала плечами: — Не знаю. Говорит, что это секреты взрослых. Мне такие вещи неинтересны. — Она отпила какао и оставила молочные усы. — Лучше пойдём на улицу играть! Олли улыбнулся, но в глубине души шевельнулось любопытство. Секреты взрослых... Он и сам скоро станет взрослым. Ему уже одиннадцать.

***

В тот вечер Олли не спалось. Он вышел в коридор попить воды и заметил, что из-под двери кабинета отца пробивается свет. Было далеко за полночь. Олли замер, прислушиваясь. Из-за двери доносился голос Эллиота — он говорил тихо, но взволнованно: — …должно сработать. Если правильно рассчитать пропорции... Этот цветок... Он может всё изменить. Если получится, я смогу... Дальше слова стали неразборчивыми. Олли прижался ухом к двери, но услышал только скрип пера по бумаге. — Кому ты это покажешь? — вдруг громче спросил Эллиот, и Олли вздрогнул. — Кто оценит? Может, никто и не узнает. Но оно того стоит. Олли отпрянул от двери и быстро, на цыпочках, вернулся в свою комнату. Сердце колотилось. Он лёг в кровать и долго смотрел в потолок, пытаясь понять, что означали слова отца. Какой цветок? Что должно сработать? И почему он говорил так, будто спорил сам с собой?

***

На следующее утро за завтраком Эллиот был как обычно — спокойный, улыбчивый, спрашивал про планы на день. Олли смотрел на него и не мог поверить, что этот человек всего несколько часов назад сидел в кабинете и говорил странные вещи. — Пап, — не выдержал Олли, — а что ты делал ночью? Я слышал, ты разговаривал. Эллиот на мгновение замер, но тут же улыбнулся: — А, это. Работа, сынок. Иногда идеи приходят именно ночью. Не хотел тебя разбудить? — Нет, — Олли опустил глаза. — Я просто за водой выходил. — Ну и хорошо. — Эллиот потрепал его по голове. — Не обращай внимания на мои ночные бдения. У каждого отца есть свои маленькие секреты. Поппи захихикала: — Папа, у тебя секреты? Расскажи! — Обязательно расскажу, когда вы подрастёте, — подмигнул Эллиот. — А пока — доедайте завтрак, и на улицу. Сегодня отличная погода. Олли кивнул и уткнулся в тарелку. Но внутри уже поселилось смутное беспокойство, которое не исчезало до самого вечера. Секреты отца... он чувствовал, что они как-то связаны с ним. Но как? И зачем? Он посмотрел в окно, на сад, где среди других цветов алели маки. И вдруг вспомнил, как отец однажды сказал: «Этот цветок — самый важный для меня». Тогда Олли не придал значения. Теперь же слова отца зазвучали иначе.

***

Дети уже спали. Эллиот постоял немного в дверях их комнат, прислушиваясь к ровному дыханию. Поппи что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок. Олли лежал тихо, уткнувшись носом в подушку, — только тёмная макушка виднелась из-под одеяла. Эллиот улыбнулся и бесшумно прикрыл дверь. В кабинете было темно, только настольная лампа отбрасывала жёлтый круг на стол, заваленный бумагами. Он сел в кресло, потёр лицо ладонями и уставился на разложенные перед ним чертежи. — Итак, — прошептал он, обращаясь к пустоте. — Эксперимент 814. Крыса не выжила, но ткань сохранилась. Значит, гель работает. Значит, нужно больше... больше материала. Он взял пробирку с мутноватой жидкостью, повертел её в пальцах, рассматривая на свет. Внутри что-то переливалось, будто живое. — Если увеличить концентрацию... если взять тело крупнее... — бормотал он, делая пометки в блокноте. — Цветок мака даёт основу, но нужен катализатор. Нужен правильный... Он замер. По коже пробежал холодок, не связанный с ночной прохладой. Эллиот медленно повернул голову к двери. Там никого не было. Он прислушался. Тишина. Только часы тикают в гостиной да где-то за окном ухает сова. — Показалось, — выдохнул он и снова уткнулся в бумаги. Но рука, державшая пробирку, чуть дрожала.

***

Через час он отложил чертежи и бесшумно поднялся наверх. Снова заглянул в комнату Поппи — спала, раскинув руки, одеяло сползло на пол. Он осторожно укрыл её, поправил подушку. Потом зашёл к Олли. Мальчик лежал в той же позе, тихо посапывая. Эллиот задержался взглядом на его лице, таком безмятежном, таком... живом. — Скоро, — прошептал он едва слышно. — Скоро я смогу вас защитить. Обоих. Он вышел, прикрыл дверь и спустился вниз. В прихожей уже ждала собранная сумка с инструментами и бумагами. Эллиот накинул пальто, взял ключи от машины и вышел в ночь. Холодный воздух ударил в лицо, заставив поёжиться. Он сел в машину, завёл двигатель и выехал со двора. Фары выхватили из темноты пустую дорогу, ведущую к фабрике. Огромное здание маячило впереди, подсвеченное редкими огнями, — мрачное, молчаливое, полное тайн. Эллиот ехал и думал о том, что ждёт его в лаборатории. О чертежах, о пробирках, о главной формуле, которая никак не давалась в руки. И о детях, которые спят сейчас в тёплых кроватях, не зная, что отец каждую ночь пытается совершить невозможное. МашиПусто. Просторно. Работников давно нет — только гул вентиляции, ровный, монотонный, как дыхание спящего великана. Эллиот прошёл через главный вход, и шаги его гулко разнеслись по пустому холлу. Эхо многократно повторило каждый стук подошв, будто кто-то невидимый шёл за ним следом. Он не оборачивался. Знал — никого нет. Только тишина и он. Коридоры тянулись бесконечной чередой, тусклые лампы под потолком мигали, выхватывая из темноты таблички с номерами цехов и предупреждающие надписи. Пахло машинным маслом, металлом и ещё чем-то неуловимо химическим, сладковатым. Эллиот глубоко вдохнул этот запах — для него он стал почти родным. Он свернул в левое крыло, где располагался его личный кабинет. Не тот, парадный, где он принимал посетителей, а другой — маленький, тесный, заставленный оборудованием. Тот самый, куда он запретил заходить уборщицам. Дверь со скрипом отворилась, и Эллиот шагнул внутрь. Здесь было душно, на столе горела настольная лампа, оставленная включённой с прошлого раза. Бумаги, чертежи, пробирки в штативе, банка с мутной жидкостью — всё лежало так, как он оставил. Он сбросил пальто на стул, закатал рукава и подошёл к столу. Руки сами потянулись к пробиркам. — Итак, — прошептал он, разглядывая этикетки. — Концентрация 15 процентов. Слишком слабо. Ткань сохраняется, но нервные окончания... — он покачал головой, делая пометку в блокноте. — Нужно увеличить. Добавить ещё маковой вытяжки. Он взял пипетку, осторожно капнул несколько капель в колбу с гелем. Жидкость зашипела, пошла пузырьками, изменила цвет с прозрачного на бледно-розовый. Эллиот замер, наблюдая за реакцией. В такие моменты время для него переставало существовать. Были только формулы, цифры, результаты. И цель, которая маячила где-то впереди, заставляя забывать об усталости и сне. — Если получится, — бормотал он, записывая наблюдения в толстую тетрадь, — если получится, я смогу... вернуть всё. Вернуть их. Он думал о Поппи. О её смехе, о кудряшках, о том, как она бегала по саду, ловя бабочек. Думал об Олли — о его настороженных глазах, которые постепенно становились спокойнее, доверчивее. — Я не дам вам уйти, — прошептал он, и в голосе его послышалась сталь. — Никто из вас не уйдёт. Никогда. Он размешал гель стеклянной палочкой, наклонился, рассматривая на свет. Внутри переливались крошечные пузырьки, похожие на звёзды в ночном небе. — Нужно больше времени, — вздохнул он. — И больше материала. Крупнее. Намного крупнее. Он отложил колбу и посмотрел на часы. Половина четвёртого утра. Через несколько часов проснутся дети, и он должен быть дома, чтобы приготовить завтрак, улыбаться, делать вид, что всё в порядке. Эллиот убрал пробирки в сейф, спрятал тетрадь под замок и накинул пальто. Выходя, бросил последний взгляд на кабинет — на стол, заваленный чертежами, на колбу с розовым гелем, на фотографию Поппи, приколотую к стене. — Скоро, — пообещал он пустоте. — Скоро всё получится. Дверь захлопнулась, и шаги его снова застучали по пустым коридорам.

***

Эллиот вышел из кабинета и зашагал по пустому коридору. Шаги гулко разносились в тишине, и каждый звук возвращался к нему многократным эхом, будто сама фабрика перешёптывалась у него за спиной. Он не оборачивался. Знал — никого нет. Только стены, только гул вентиляции и этот бесконечный, давящий полумрак. Он остановился у окна на лестничной площадке. За мутным стеклом чернел ночной город, редкие огни мерцали где-то вдалеке. Где-то там, в одном из этих домов, спали его дети. Поппи — раскинув руки, сбив одеяло на пол. Олли — свернувшись калачиком, может быть, снова вздрагивая во сне от старых кошмаров. Эллиот сжал перила. Костяшки побелели. — Я и тебе не дам уйти, — прошептал он одними губами. — И Поппи... Внизу, в вестибюле, горела одна-единственная лампа, отбрасывая длинные тени. Он прошёл мимо ресепшена, где когда-то сидела улыбчивая девушка и выдавала пропуска. Теперь здесь было пусто. Только стопка забытых бейджей пылилась на стойке. Он вышел на улицу, и ночной воздух обжёг лёгкие. Осень в этом году выдалась холодной. Эллиот застегнул пальто, сел в машину и завёл двигатель. Мотор заурчал, разрывая тишину пустой парковки. Дорога домой заняла не больше двадцати минут. Он въехал в знакомый район, припарковался у ворот, вышел. Дом стоял тёмный, только окно детской слабо светилось — там горел ночник в виде звёздочки, который Поппи так любила. Эллиот тихо открыл дверь, снял ботинки и на цыпочках поднялся наверх. Заглянул в комнату к Поппи — спала, обняв плюшевого зайца. Укрыл её одеялом, поправил сбившуюся простыню. Потом зашёл к Олли. Мальчик лежал на боку, поджав ноги к груди. Даже во сне его лицо оставалось напряжённым, будто он ждал удара. Эллиот сел на край кровати и осторожно погладил его по голове. — Всё хорошо, — прошептал он. — Ты в безопасности. Я никому не дам тебя обидеть. Олли что-то пробормотал во сне, перевернулся на спину и задышал ровнее. Эллиот посидел ещё немного, потом встал и вышел. Внизу, на кухне, он налил себе воды и долго смотрел в окно, за которым уже начинал заниматься рассвет. Небо на востоке светлело, наливаясь серо-розовым. Мысли снова возвращались к колбе с розовым гелем, к чертежам, к формулам, которые не давались. Он чувствовал, что близок к чему-то важному. Очень близок. — Скоро, — прошептал он, глядя на свои руки. — Скоро вы поймёте, зачем я всё это делаю. Он посмотрел на ладони — в слабом свете кухонной лампы они казались бледными, почти прозрачными. На правой руке, у указательного пальца, осталось маленькое пятнышко от реактива — не отмывается уже третью неделю. Эллиот потёр его большим пальцем, но пятно не исчезло. «Как и я сам», — подумал он. — «Не отмыться». За окном запели первые птицы. Эллиот допил воду, выключил свет и поднялся в спальню. У него было всего пара часов, чтобы поспать, прежде чем проснутся дети и начнётся новый день. Новый день, полный улыбок, завтраков и детского смеха. И ночь, полная тайн, которые он пока не мог им открыть. Он лёг, закрыл глаза, но сон не шёл. Перед внутренним взором стояли маки — красные, яркие, как капли крови. И почему-то в этом видении они росли не в саду, а прямо здесь, в спальне, на подушке рядом с ним. Эллиот протянул руку, чтобы коснуться лепестка, но цветок рассыпался в пыль. Он резко открыл глаза. В комнате было тихо. Только где-то вдалеке залаяла собака. — Скоро, — повторил он в темноту. И сам не понял, кому это обещал — детям или себе. *** Утро встретило дом Людвигов золотистым светом, пробивающимся сквозь лёгкие шторы. Олли проснулся первым — привычка, въевшаяся в кожу за годы жизни в приюте, где тишина часто означала опасность. Он полежал немного, прислушиваясь к звукам: где-то на кухне звенела посуда, слышался мягкий голос отца, напевающего что-то старое, довоенное. Олли спустил ноги с кровати и замер. Вчерашний день, такой долгий и счастливый, казался сном. Но боль в мышцах после беготни с Поппи напоминала: всё было наяву. Он улыбнулся и пошёл умываться. В ванной уже хозяйничала Поппи — стояла на табуретке, пытаясь дотянуться до зеркала, и сосредоточенно чистила зубы, вся перемазанная пастой. — Ты как будто с пастой подралась, — усмехнулся Олли. — А ты как будто с кровати упал, — парировала она, показав ему язык, и спрыгнула с табуретки, уступая место.

***

Завтрак прошёл в привычной суете. Эллиот разливал по тарелкам овсянку, пододвигал тосты, подливал молоко. Поппи болтала без умолку — про змея, про дерево, про то, как Олли смешно упал. Олли краснел, но внутри разливалось тепло. — Пап, а сегодня мы пойдём гулять? — спросила Поппи, отправляя в рот очередную ложку. — Сегодня мне нужно поработать, солнышко, — Эллиот взъерошил её волосы. — Но вы можете поиграть в саду. Только далеко не уходите. — Мы будем осторожны, — пообещал Олли, и Поппи энергично закивала.

***

Они вышли во двор сразу после завтрака. Поппи тащила Олли к кустам, где, по её словам, жил «настоящий эльф». Олли, конечно, не верил в эльфов, но спорить не стал. Ему нравилось смотреть, как она ищет, заглядывая под каждый лист, и вздыхает, когда вместо эльфа находит только жука. — Наверное, он спит, — важно заявила Поппи. — Эльфы днём спят. — Ага, — согласился Олли, пряча улыбку. Они обошли весь сад, нашли несколько странных жуков, лягушку в пруду и потерянную кем-то перчатку. Поппи тут же объявила, что это перчатка эльфа, и забрала её себе «на память». Ближе к обеду, когда солнце начало припекать, Поппи захотела пить. Она убежала в дом за лимонадом, а Олли остался сидеть на траве, глядя на цветы. Маки. Они росли целой клумбой у террасы — яркие, красные, как капельки крови на зелёном ковре. Олли вспомнил слова Поппи о том, что папа любит маки больше всех. Вспомнил вчерашний рисунок, который мелькнул в руках отца. Там тоже был мак. Он подошёл ближе, присел на корточки. Лепестки казались бархатными, внутри чернела коробочка с семенами. Олли осторожно коснулся одного цветка, и лепесток упал на землю. — Не трогай, — раздался голос отца. Олли вздрогнул. Эллиот стоял в дверях террасы, глядя на него с непонятным выражением. Не злым, но каким-то... напряжённым. — Я просто смотрел, — быстро сказал Олли, поднимаясь. Эллиот подошёл, опустился рядом и поднял упавший лепесток. — Они очень хрупкие, — тихо сказал он. — Красивые, но хрупкие. Как и всё в этом мире. Он помолчал, глядя на лепесток, а потом убрал его в карман. — Папа, а почему ты любишь именно маки? — спросил Олли, чувствуя, что вопрос может быть слишком личным. Эллиот долго не отвечал. Смотрел на цветы, на небо, куда-то вдаль. — Потому что они напоминают мне о том, что важно, — наконец сказал он. — О том, что нельзя терять. О том, что нужно сохранить любой ценой. Он положил руку Олли на плечо, сжал чуть крепче обычного. — Ты ведь знаешь, что я вас люблю, да? Тебя и Поппи. Очень сильно. — Знаю, — кивнул Олли, хотя внутри вдруг шевельнулась тревога. Слишком серьёзным был голос отца. Слишком тяжёлым взгляд. — Вот и хорошо, — Эллиот улыбнулся, и напряжение исчезло. — А теперь беги, а то Поппи сейчас вернётся и заставит тебя искать эльфов до вечера. Олли усмехнулся и побежал навстречу сестре, которая уже выбегала из дома с двумя стаканами лимонада. Но лепесток мака, лежащий в кармане отцовского пиджака, и этот странный разговор остались в памяти. Олли ещё не знал, что этот цветок станет символом всего, что случится потом. Символом любви, которая способна на всё. Даже на невозможное.