(Почти дома) Глава 5

Олли сидел в коробке, сжавшись в комок. Свет проникал сквозь щели между досками тонкими полосками, чертил на его лице полосатые тени. Он уже привык к этому запаху — дерево, пыль, старая краска и что-то ещё, сладковатое, от чего щипало в носу. Снаружи доносились шаги, гулкие, незнакомые. — Майкл! — раздался голос, приглушённый толстыми стенами коробки. — Смотри! Крышку приподняли, и свет ударил по глазам. Олли зажмурился, но успел заметить два расплывчатых силуэта. — Ну и что? Ну, коробка. — Ты, тупица! — второй голос звучал насмешливо. — Это же Джек в коробке! Видишь ручку сбоку? — А-а-а... а я-то думал, почему у него ручка такая... — Покрути её, хочу посмотреть на клоуна. Олли внутри аж подпрыгнул от злости. Это кто тут клоун?! Он хотел крикнуть, но рот не открывался — только маска с застывшей улыбкой. Пальцы сжались в кулаки, но кулаки были ватными, не слушались. Ручка на коробке начала крутиться. Заиграла музыка — тонкая, дребезжащая, как старая шкатулка. Олли чувствовал, как внутри него что-то натягивается, пружина сжимается, подбрасывая его всё выше. Он пытался сопротивляться, удержаться, но механизм был сильнее. Музыка остановилась. Тишина. — Чего он не выпрыгивает? — буркнул тот, кого назвали Кевином. Он наклонился ближе, вглядываясь в щель. — Дай сюда! — Майкл выхватил коробку, дёрнул ручку с силой. И в тот же миг Олли вылетел наружу, как пробка из бутылки. Он оказался прямо перед лицом Кевина — колпак с бубенцами, застывшая улыбка, пустые глаза. — Ай! Мой глаз! — Кевин отшатнулся, споткнулся о ящик и грохнулся на пол, зажимая лицо ладонью. Майкл расхохотался, запрокинув голову. — Хах, Кевин! Никакой это не клоун. Это шут! Слышишь? Шут! — он подхватил Олли, который после прыжка упал на пол и теперь висел в руках у Майкла, безвольно качаясь. — Интересно, как он устроен... Кевин поднялся, отряхивая джинсы, на которых теперь красовалось пыльное пятно. Он подошёл ближе, щурясь и потирая глаз. — Как думаешь, Кевин, она будет продаваться? — Майкл крутил игрушку в руках, заглядывал под колпак, щупал пружину. — Не знаю... и вообще, что за вопросы?! Я чуть глаза не лишился! — Не ври! Эта игрушка не может поранить. Глаз-то на месте? — На месте, но болит! — Кевин всё ещё тёр веко. — Ну иди, жалуйся руководителю. Эллиоту. Расскажи, как тебя игрушка чуть не убила. — И пожалуюсь! — огрызнулся Кевин и, сутулясь, зашагал прочь между штабелями коробок. Майкл посмотрел ему вслед, усмехнулся и снова перевёл взгляд на Олли. Тот висел в его руке, чувствуя, как большая ладонь сжимает его талию. Было не больно, но унизительно. Очень унизительно. — А ты занятный, — пробормотал Майкл, рассматривая колпак с бубенчиками. Он засунул Олли обратно в коробку, на этот раз аккуратнее, и захлопнул крышку. — Отнесу-ка я тебя в отдел игрушек. Может, и правда на продажу пойдёшь. Он подхватил коробку под мышку и пошёл вглубь склада, насвистывая ту самую мелодию, что играла перед выпрыгиванием. Олли в темноте коробки сжался ещё сильнее. Внутри всё кипело от обиды и бессилия. Он слышал удаляющиеся шаги, чувствовал, как его куда-то несут, и понимал: это только начало. Теперь он — вещь. Игрушка, которую будут крутить, дёргать, рассматривать. А он ничего не может сделать. Только ждать.

***

— Мистер Людвиг, — раздался голос из-за двери. — Можно зайти? Эллиот отвлёкся от бумаг. Рядом с ним стоял молодой сотрудник, с которым он только что обсуждал отчёт по производству. Эллиот коротко кивнул ему: — Подождите в коридоре, Джозеф. Я позову. Джозеф кивнул, бросил быстрый взгляд на дверь и вышел, аккуратно прикрыв её за собой. В коридоре он столкнулся с Кевином — тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, нервно теребя край повязки, закрывающей глаз. Джозеф молча прошёл мимо, но задержал взгляд на этом странном аксессуаре. — Заходите, — донёсся из кабинета голос Эллиота. Дверь открылась с глухим скрипом, и Кевин вошёл. Эллиот сидел за столом, положив руки на стопку бумаг. Он поднял глаза и при виде повязки на лице подчинённого слегка нахмурился. — Что с вами случилось, Кевин Салливан? — спросил он ровным тоном, но в глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу. Кевин взял стул, стоящий у стены, с грохотом придвинул его к столу и тяжело опустился. Он развёл руками, будто показывая всю нелепость ситуации. — А вот что, мистер Людвиг. Я, как обычно, работал на складе. Болтал с Майклом, значит. И он был не один. — С кем? — Эллиот подался вперёд. — С чем! — перебил Кевин, тыча пальцем в сторону коридора. — С игрушкой. Какой-то шут в коробке. Джек в коробке, чтоб его. Эллиот замер. Его лицо на мгновение потеряло выражение — только брови чуть приподнялись, а губы сжались в тонкую линию. Но он быстро взял себя в руки, хотя пальцы, лежащие на столе, чуть дрогнули. — Продолжайте, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Майкл, как дурак, крутит ручку, а она не открывается. Я отобрал у него, дёрнул посильнее, и эта штука мне — бац! — прямо под глаз! — Кевин ткнул пальцем в повязку. — Чуть глаз не выбила! Эллиот молчал, глядя на него. В голове проносились мысли: «Олли. Это Олли. Они… они крутили его, как игрушку. Он там, на складе… среди коробок. Один. Без меня». Внутри всё сжалось, но внешне он оставался непроницаемым. — И что вы хотите? — наконец спросил он, и в его тоне послышалась усталость, смешанная с едва скрываемым раздражением. — Запретить эту чёртову игрушку! — Кевин стукнул кулаком по столу, но не сильно, скорее для убедительности. Эллиот вздохнул, потёр переносицу. — Кевин, может, прежде чем отбирать что-то у других и совать лицо куда не надо, стоит быть аккуратнее? — он говорил спокойно, но в голосе звенела сталь. — Игрушка есть игрушка. Она не может причинить вред, если с ней обращаться нормально. А вы, видимо, просто не умеете. — Не умею?! — Кевин аж подскочил. — Да я чуть глаза не лишился! — Но не лишились, — отрезал Эллиот. — И будьте рады, что отделались царапиной. Вы что, специально эту повязку нацепили, чтобы разжалобить меня? Снимите её сегодня же, нечего тут из мухи слона раздувать. — Что?! — Я сказал — выйдите, — Эллиот не стукнул, но припечатал ладонью по столу. Звук получился глухим, но внушительным. Кевин открыл рот, чтобы возразить, но встретился с холодным взглядом руководителя и осёкся. Он молча встал, отодвинул стул и вышел, хлопнув дверью так, что стены кабинета, казалось, дрогнули.

***

В коридоре Кевин остановился, прислонившись к стене. Он тяжело дышал, злость кипела внутри. Тут из-за угла появился Майкл с той самой коробкой под мышкой. На лице его играла довольная ухмылка. — Ну что, кислый такой? — усмехнулся он, подходя ближе. — Не вышло с нашим руководителем поспорить? — Угу… — буркнул Кевин, отворачиваясь. — Да брось ты! — Майкл похлопал по коробке. — Обычная игрушка. И здоровская, между прочим. — Здоровская, которая глаз лишает?! — Ну, несчастный случай, с кем не бывает. Ты сам посмотри, — Майкл приподнял крышку и достал шута. Кевин отшатнулся, выставив руки вперёд. — Убери! Майкл усмехнулся, но убрал игрушку обратно. Однако любопытство взяло верх. Он снова открыл коробку и покрутил ручку. Заиграла мелодия — тонкая, дребезжащая, но почему-то весёлая, с задорными переливами. Майкл засмеялся, прислушиваясь. — Слышишь? Классно играет! Он вытащил шута полностью, повертел его в руках. Колпак с бубенчиками качался, руки в белых перчатках безвольно болтались. Майкл рассмотрел его со всех сторон, довольно хмыкнул. Бубенчики тихо звенели при каждом движении. — Зачётный. Надо будет себе такого купить, если в продажу выпустят. В этот момент из кабинета вышел Эллиот. Он остановился в дверях, и тень от лампы упала на его лицо, сделав его почти каменным. В коридоре повисла тишина. — О, мистер Людвиг! — Майкл обернулся, всё ещё держа шута. — Здравствуйте. Смотрите, какая интересная игрушка! Мы её на складе нашли. Кевин вон чуть глаз не лишился, когда дёргал. Эллиот медленно подошёл. Его взгляд был прикован к колпаку, к бубенчикам, к застывшей улыбке. Он смотрел на шута так, будто видел перед собой не игрушку, а что-то бесконечно дорогое и одновременно пугающее. — Играешь с ним? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Да, — кивнул Майкл, не замечая странного тона. — Прикольный. А что, это новый прототип? Будет продаваться? Вместо ответа Эллиот протянул руку. Майкл без колебаний отдал игрушку. Эллиот взял её осторожно, почти бережно, как берут что-то хрупкое и бесконечно дорогое. Пальцы его дрогнули, когда он коснулся колпака. — Где ты его взял? — спросил он, не глядя на Майкла. — На складе, в четвёртом секторе. Стоял в коробке, как обычный товар. Я думал, это бракованная партия, а он вон как выпрыгивает! — Майкл всё ещё улыбался, но в глазах его мелькнуло недоумение. Эллиот кивнул, всё ещё разглядывая шута. В его взгляде смешались боль, вина и что-то ещё, что Майкл не мог распознать. — Хорошо. Я заберу его. Это… экспериментальный образец. Ему не место на складе. — Да без проблем, — Майкл пожал плечами. — А он правда новый? Будет продаваться? — Посмотрим, — Эллиот уже развернулся, чтобы уйти, но остановился и бросил через плечо: — И передай Кевину, чтобы снял повязку. С глазом всё в порядке, нечего людей пугать. Майкл усмехнулся: — Передам, мистер Людвиг. Эллиот ушёл, прижимая к себе коробку с шутом. В коридоре остался только Майкл, насвистывающий ту самую мелодию, и Кевин, который всё ещё стоял у стены, потирая ушибленное место под повязкой и с недоумением глядя вслед удаляющемуся начальнику. — Странный он сегодня какой-то, — пробормотал Майкл. — Но игрушка и правда классная. Жаль, не моя. А в коробке, которую Эллиот прижимал к груди, Олли слышал каждый шаг отца, чувствовал тепло его рук и не понимал — это спасение или продолжение кошмара. Он хотел крикнуть: «Папа, я здесь! Забери меня домой!», но из-под маски вырывался только тихий звон бубенчиков.

***

За окном давно опустилась ночь. В доме было тихо — только часы в гостиной мерно отсчитывали секунды да где-то вдалеке слышался лай собак. Поппи уже спала, укрывшись одеялом с головой, как она любила. Она привыкла, что отец иногда возвращался на рассвете, в четыре или пять утра. Чтобы ей не было страшно, он всегда оставлял в её комнате ночник — маленькую лампочку в форме звезды, которая мягко светилась всю ночь. И ещё он клал на тумбочку записку: «Я скоро вернусь, солнышко. Спи спокойно». Поппи просыпалась, читала её, улыбалась и засыпала снова. Эллиот вошёл в свой кабинет бесшумно. В руках он держал коробку — ту самую, с жестяными углами и деревянной ручкой сбоку. Он поставил её на стол, прямо под свет настольной лампы, и замер. Долго смотрел на неё, не решаясь открыть. Пальцы дрожали. — Олли… — наконец прошептал он. — Ты меня слышишь? Тишина. Только едва слышный звон бубенчиков внутри. Прошла минута, другая. Эллиот уже открыл рот, чтобы повторить, как вдруг крышка коробки медленно приподнялась. Из темноты показалась рука в белой перчатке, ухватившаяся за край, потом колпак, потом лицо — круглое, гладкое, с застывшей улыбкой, которая не могла выразить ни боли, ни гнева, ни слёз. Олли выпрыгнул наружу, подброшенный пружиной, и замер в воздухе, раскачиваясь над коробкой. Бубенчики на колпаке тихо звякнули. Он не мог сидеть — у него не было ног. Только туловище, заканчивающееся там, где когда-то были бёдра, и пружина, уходящая вглубь коробки. Он висел в воздухе, чуть покачиваясь, и смотрел на отца. Эллиот смотрел на него и не узнавал. Тот самый мальчик, которого он кормил завтраком, с которым запускал воздушного змея, который называл его папой… теперь выглядел как кукла из старинной шкатулки. Гладкое, неестественно белое лицо, краска, пружина вместо ног. И только глаза — живые, человеческие, полные боли — выдавали, что внутри всё ещё кто-то есть. — Прости… — выдохнул Эллиот. Олли молчал. Долго. Так долго, что тишина стала давить на стены кабинета. — За что? — наконец спросил он. Голос звучал странно — будто из глубины механизма, с лёгким дребезжанием, но интонации были прежними, оллиными. — За всё, — Эллиот опустил глаза. — За то, что не уберёг. За то, что так вышло. За то, что ты там оказался… На складе. С этими… — он запнулся, подбирая слово. — С этими придурками, которые крутили тебя, как простую игрушку. — А кто меня туда положил? — в голосе Олли прорезалась горечь. — Ты. Ты сам. Я слышал, как ты говорил с тем рабочим. Ты был занят. У тебя были дела. А я лежал в коробке, и какие-то чужие люди вертели меня, дёргали за ручку, смеялись… — он говорил всё быстрее, и механизм внутри начинал гудеть, пружина сжималась. — Один чуть глаз не потерял, когда я вылетел! И если бы ты не пришёл, они бы унесли меня куда-нибудь, продали бы, подарили бы… — он замолчал, переводя дух, которого у него теперь не было. Эллиот стоял, опустив голову. Слова сына били наотмашь. — Я не заметил, — тихо сказал он. — Я был… я думал, ты в безопасности. Я думал, ты ждёшь меня там, где я тебя оставил. — Где ты меня оставил? — Олли горько усмехнулся (насколько это было возможно с застывшей улыбкой). — В коробке. Как вещь. Как товар. Эллиот подошёл ближе, протянул руку, но Олли отдёрнулся. Рука в перчатке стукнула по деревянному столу. — Не трогай. — Олли… — Не называй меня так. — Голос задрожал, но не сломался. — Олли больше нет. Тот мальчик, который рисовал в твоём кабинете, который бегал с Поппи по саду… его нет. Он умер. А я — я просто… — он замялся, подбирая слова, потом выпалил: — Я тестовый запуск. Прототип. Ты сам меня так назвал. Эллиот вздрогнул. — Когда ты получишь её обратно, — продолжал Олли, и в голосе его звенели слёзы, которых не могли выплакать пустые глаза, — когда Поппи вернётся, ты возьмёшь молоток и… — он запнулся, голос сорвался. — Ты сделаешь со мной то же, что они делали с нами. Выбросишь. Забудешь. Как сломанную игрушку. — Нет! — Эллиот шагнул вперёд, схватил Олли за плечи, но тут же отдёрнул руки, боясь сделать больно. — Никогда. Ты мой сын. Ты всегда будешь моим сыном. — Не ври! — Олли дёрнулся, и бубенчики отчаянно зазвенели. — Ты сам сказал — это всегда было ради неё! Ради Поппи! А я… я просто… — он замолчал, опустив голову. Плечи его тряслись, но звуков не было — только тихое дребезжание где-то внутри. Эллиот смотрел на него и чувствовал, как сердце разрывается на части. Он медленно опустился на колени перед столом, чтобы оказаться на одном уровне с сыном. — Олли, посмотри на меня. Тот не поднимал головы. Плечи его вздрагивали — беззвучные рыдания, которые не могли вырваться наружу. А потом Олли поднял лицо, и Эллиот увидел то, чего не ожидал. По гладкой, неестественно белой щеке медленно скатывалась слеза. За ней ещё одна. Фарфор не мог плакать, но Олли — мог. — Пап… — голос его дрогнул, слёзы капали на стол, оставляя тёмные пятна на дереве. — А вдруг она испугается? Вдруг она не захочет меня видеть? Таким… Эллиот покачал головой, сам едва сдерживая слёзы. — Она твоя сестра. Она любит тебя. Это не изменится. — Ты сам изменился, — тихо сказал Олли, и слёзы текли всё сильнее. — Ты смотришь на меня и не узнаёшь. Я вижу. Эллиот сглотнул ком в горле. — Я учусь, сынок. Дай мне время. Олли кивнул, вытирая слёзы рукой в белой перчатке — бесполезно, они всё равно капали. Потом медленно, тяжело, будто каждое движение давалось ему с трудом, он дал пружине утянуть себя обратно в коробку. Крышка закрылась с тихим стуком. Бубенчики стихли. Эллиот ещё долго сидел на коленях перед столом, глядя на эту коробку. На дереве остались тёмные разводы от слёз — единственное доказательство того, что сын его всё ещё жив и всё ещё чувствует. — Ничто не вернёт того, что было, — тихо сказал Эллиот. — Я знаю. Я понимаю. Но… — он сглотнул. — Мы можем быть семьёй. Если ты захочешь. Ты, я и Поппи. Мы можем быть вместе. Олли молчал. — И знаешь, — добавил Эллиот, стараясь улыбнуться, хотя глаза его были мокрыми, — я думаю, вы с ней отлично поладите. Она… она скучает по тебе. Всё время говорит о тебе. Спрашивает, как ты там, на небесах. Я не знаю, что отвечать. — Врёшь, — тихо сказал Олли, но в голосе уже не было прежней горечи. Только усталость. Бесконечная усталость. — Вру, — согласился Эллиот. — Прости. Я не знаю, как иначе. Они помолчали. Где-то в доме скрипнула половица — наверное, старая кошка бродит по коридору. — И что касается имени… — Эллиот осторожно коснулся колпака, погладил бубенчики. — Ты можешь называть себя как хочешь. Я буду называть тебя так, как ты скажешь. Олли поднял на него глаза. Долго смотрел, будто решая что-то важное. — Когда я смогу её увидеть? — спросил он. — Поппи. Эллиот замер. Потом на лице его появилась слабая, виноватая улыбка. — Скоро, — прошептал он. — Надеюсь, очень скоро. — Обещаешь? — Обещаю. Олли кивнул. Он посмотрел на свои руки в белых перчатках, на колпак, на пружину, которая торчала из спины. Потом снова на отца. — Пап… — голос его дрогнул. — А вдруг она испугается? Вдруг она не захочет меня видеть? Таким… Эллиот покачал головой. — Она твоя сестра. Она любит тебя. Это не изменится. — Ты сам изменился, — тихо сказал Олли. — Ты смотришь на меня и не узнаёшь. Я вижу. Эллиот долго молчал, глядя в эти живые, полные боли глаза, которые так странно смотрелись на фарфоровом лице. Потом медленно кивнул. — Ты прав. Я не узнаю. Но не потому, что ты стал другим. А потому что я сам до сих пор не могу поверить, что сделал это с тобой. И каждый раз, глядя на тебя, я вижу не шута, не игрушку, а своего мальчика, которому обещал защиту и не смог её дать. Он протянул руку и осторожно коснулся колпака. — Я не прошу прощения прямо сейчас. Я знаю, ты не готов. Но я прошу тебя… дай мне шанс быть рядом. Не отталкивай. Олли молчал. Слёзы всё ещё капали, оставляя тёмные пятна на столе, но плечи перестали вздрагивать. — Я попробую, — наконец прошептал он. — Не знаю, получится ли… но попробую. Эллиот кивнул, смаргивая слезу. — Спасибо, сынок. Олли медленно, с тяжёлым механическим скрежетом, дал пружине утянуть себя обратно в коробку. Крышка закрылась с тихим стуком. Бубенчики стихли. Эллиот ещё долго сидел на коленях перед столом, глядя на эту коробку. Потом поднялся и вышел в коридор.

***

Отец медленно прикрыл за собой дверь. Скрип петель прозвучал в тишине особенно громко, будто дом вздохнул с облегчением. Эллиот остановился, прижался лбом к холодной деревянной поверхности и замер. Секунды тянулись бесконечно. Он стоял так долго, что ноги начали затекать, но он не мог заставить себя двинуться с места. Первая слеза скатилась по щеке. За ней вторая, третья. Он не вытирал их — просто стоял и смотрел в одну точку, пока мир перед глазами не поплыл. «Я ужасный отец. Я монстр. Поэтому Молли и ушла от меня. Потому что я псих. Потому что я не способен любить нормально, не способен сохранить семью. Сначала она, теперь… теперь это». Он вспомнил, как Молли смотрела на него в последний раз. Смесь страха и отвращения. Она называла его безумцем, говорила, что его идеи опасны, что он заходит слишком далеко. Тогда он не слушал. Думал, она просто не понимает. А теперь… Теперь он превратил собственного сына в игрушку. Эллиот сполз по двери вниз и рухнул на колени. Плечи его затряслись, и он зарыдал — беззвучно, почти беззвучно, зажимая рот рукой, чтобы Олли в кабинете не услышал. Он давился слезами, пытался дышать, но грудь сжимало так, будто тиски сдавили рёбра. — Я не должен был… — шептал он в перерывах между всхлипами. — Не должен был… прости… прости… Он бился в истерике, лбом касаясь холодного пола, сжимая волосы в кулаках. Мысли путались, накладывались одна на другую, рвали сознание на части. А за дверью, в темноте кабинета, Олли сидел в своей коробке и слушал. Он не мог видеть, но слышал всё — приглушённые рыдания, сдавленные стоны, глухие удары лбом о дерево. И бубенчики на его колпаке мелко дрожали в такт его собственным беззвучным слезам. Он хотел вылезти, открыть дверь, сказать отцу, что… что? Что прощает? Что всё будет хорошо? Но ничего не будет хорошо. И он не мог простить. Не сейчас. Может, никогда. Прошло полчаса, может, час. Эллиот не знал. Он сидел на полу, обессиленный, опустошённый, с красными глазами и мокрым лицом. Потом медленно поднялся, держась за стену, вытер лицо рукавом и глубоко вздохнул. И снова открыл дверь. В кабинете было темно. Только лампа на столе отбрасывала жёлтый круг на коробку. Эллиот подошёл, взял её в руки — осторожно, бережно, как самое дорогое, что у него есть. — Я забираю тебя, — прошептал он. — Не могу оставить тебя здесь. Не здесь. Не сейчас. Он прижал коробку к груди, чувствуя, как внутри что-то шевельнулось в ответ. — Пойдём домой, сынок. В настоящий дом. Ты заслуживаешь большего, чем этот кабинет. Он вышел, оставив дверь открытой, и понёс коробку по коридору — мимо спальни Поппи, где горел ночник-звезда, мимо лестницы, на второй этаж, в комнату, которая когда-то была комнатой Олли. Поставил коробку на стол. — Здесь твоё место, — сказал он. — Здесь ты жил. Здесь будешь жить. Я не знаю, как… не знаю, что будет дальше. Но ты будешь не один. Я обещаю. Он погладил коробку по крышке и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Олли остался один в своей комнате. В своей настоящей комнате, где пахло деревом, книгами и тем особенным запахом дома, который он так любил. Он слышал, как за стеной посапывает Поппи, как тикают часы, как ветер шуршит листвой за окном. И впервые за долгое время ему показалось, что он почти дома. Почти.