(Тот, кто смотрит из коробки) Глава 6

Он сидел в своей коробке. Тесной, картонной, с прорезанным окошком. Только звук часов нарушал тишину — тик-так, тик-так. Механический, как он сам. Интересно, как выглядит его комната теперь, когда его нет? Когда он стал просто… тем, кто смотрит из коробки? Он помнил, как лежал на кровати. Как ему было плохо. Тогда у него ещё были ноги — смешные, тонкие, они болтались, когда отец брал его на руки. А потом вдруг стало легче. Он пошёл на поправку, и Поппи даже радовалась — дарила ему свои рисунки, прижимала к груди. А отец приносил игрушки. Маленькие, яркие, для него. Однажды отец зашёл и с порога: — Олли… Смотри, что у меня есть! Протянул руку из-за спины — а там плюшевый котёнок. Белый, с чёрными ушами. Мягкий, пушистый. Не такой, как он сам — матерчатый, с пружиной внутри. — Правда, красивый? Олли повернул голову. Пружина слабо скрипнула. — Угу. Отец помялся в дверях. Посмотрел на него, на пустоту под одеялом, где должны быть ноги. — Я знаю, что тебе сейчас не до веселья… — вздохнул он. — Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо. — Я понимаю. Отец положил котёнка на край кровати, рядом с Олли. Постоял ещё мгновение и вышел. Перед тем как закрыть дверь, тихо сказал: — Поправляйся. Дверь щёлкнула. Как крышка коробки. Олли посмотрел на белую дверь, потом на котёнка. Тот лежал игрушечно-живой, с глупыми чёрными ушами. — Поправляйся… — повторил он одними губами. Как поправиться, если ты уже умер? Если твоё тело — матерчатое, с пружиной вместо позвоночника, а ноги остались там, в той жизни?

***

Он высунулся из коробки. Сначала голова, потом плечи, потом он перевалился через край и повис, уцепившись руками за картон. Ног не было — только пустота ниже пояса и холодный воздух, который теперь всегда был с ним. Комната была такой же, как всегда. Тот же свет из окна, те же пылинки в луче, та же кровать с синим одеялом. Пахло пылью и чуть-чуть — лекарствами, хотя прошло уже много времени. Ничего не изменилось после его ухода. Даже котёнок лежал на том же месте — там, где отец его оставил. Маленький, плюшевый, с чёрными ушами. Без пружины. Просто мягкий комок. Олли выбрался из коробки совсем. Он пополз — по-другому не получалось — цепляясь руками за пол, подтягивая своё тряпичное тело. Пальцы в перчатках стучали по полу тихо, но в тишине это звучало почти громко. Кровать была высокой. Он карабкался долго — ухватился за край, подтянулся, замер. От кровати тянуло холодом. Чужим, нежилым. И от всего, что на ней лежало, — от подушки, от одеяла, от того самого плюшевого котёнка. Олли протянул руку и коснулся мягкой шерстки. Котёнок был тёплым? Нет. Тоже холодным. Всё здесь было холодным для того, у кого внутри только пружина и пустота. Он сел рядом — или просто прислонился к подушке, потому что сидеть без ног было трудно. Обхватил руками колени. Тех самых коленей, которых не было. И замер. Тишину по-прежнему нарушали только часы. Тик-так. Тик-так. Как будто кто-то всё ещё отсчитывал его время.

***

Рассвет. Из окна, сквозь щель между шторами, он видел, как солнце поднимается над городом. Сначала серый холод, потом розовая полоска, потом свет пополз по стене, по полу, почти добрался до его коробки. Он наблюдал за этим долго, не шевелясь. Внутри было тихо и пусто, как всегда. Потом шаги. Лёгкие, быстрые. Он узнал их сразу — по прыгающему ритму, по тому, как скрипнула половица у двери. Кто-то открыл дверь. Он краем глаза заметил знакомое лицо — каштановые волосы, веснушки, любопытный взгляд — и нырнул внутрь коробки. Быстро, бесшумно. Прижался спиной к картонной стенке, замер. Только бы не заметила. Только бы прошла мимо. Но шаги остановились прямо рядом. — Коробка? — голос Поппи прозвучал удивлённо, звонко. — Что она тут делает? Он услышал, как она наклонилась. Как зашуршала одежда. А потом коробка дрогнула и оторвалась от пола. Она взяла её в руки. Олли вцепился пальцами в картон изнутри. Мир качнулся, поплыл. Он зажмурился — хотя зачем ему жмуриться, он же и так внутри? — и постарался стать совсем невесомым. Тишина. Не дышать. Только он и так не дышал. Поппи потрясла коробку. Олли мотнуло из стороны в сторону. Голова стукнулась о стенку, рука соскользнула. Он изо всех сил вцепился снова, прижался, замер. Внутри него что-то дрогнуло — странное, тёплое, почти забытое. Ему нравилось, что её руки держат эту коробку. Что она рядом. Что она его не видит, но он чувствует её тепло сквозь картон. — А это что, ручка? — спросила она сама у себя. Пальцы нащупали сбоку что-то. Олли похолодел — если матерчатое тело может похолодеть. Она начала крутить. Вжих-вжих-вжих — ручка завертелась, механизм внутри него ожил, заскрипел, заиграл. Мелодия полилась старая, дребезжащая, но всё ещё красивая. Поппи засмеялась — тихо, удивлённо. — Ой, мелодия! Она крутила быстрее. Мелодия ускорилась, заспешила, зазвенела. Олли чувствовал, как пружина внутри натягивается, как всё его тело вибрирует, как что-то поднимается, толкает его вверх, наружу. Он не хотел. Он хотел остаться внутри, в темноте, в безопасности, рядом с её руками. Но механизм не слушался. Бац. Крышка отлетела, и он вылетел наружу — весь, целиком. Пустота вместо ног. Тело из плотной ткани, набитой чем-то мягким, но уже неживым. Руки — длинные, в полоску, с перчатками на концах. Просто перчатки, без когтей, обычные кукольные пальцы. Лицо — маска из папье-маше, выкрашенная в белый. Щёки с красными кругами, чёрные брови домиком. А там, где должны быть глаза, — два отверстия. Одно пустое, чёрное, в нём только тьма. В другом, глубоко внутри, светится крошечный оранжевый огонёк — механический зрачок, который смотрит не мигая. И рот — широкий, нарисованный красным, всегда открытый в застывшей улыбке. В этом открытом рту, глубоко внутри, виднелась маленькая чёрная коробочка диктофона с красной кнопкой. Поппи ахнула и отшатнулась. Коробка выпала из рук, покатилась по полу. Но Олли не упал — пружина удержала его, привинченная к донышку. Он повис в воздухе, раскачиваясь взад-вперёд, взад-вперёд, и смотрел на неё — одной пустой глазницей, одним светящимся зрачком. — Вау! — выдохнула она. Глаза её стали огромными, круглыми. — Это же… шут! Она протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, потрогала его щёку. Папье-маше. Твёрдое. Холодное. Под пальцами — шершавая краска. Олли замер. Её палец был тёплым — таким тёплым, что сквозь краску и бумагу он чувствовал это тепло где-то глубоко внутри, там, где у него должна быть душа. Ему захотелось закрыть глаза. Или заплакать. Или рассмеяться. Но глаза не закрывались — их просто не было. Только чёрные провалы и механический огонёк. И рот не мог сомкнуться — он всегда улыбался. Он только качнулся на пружине и тихо звякнул. — Поппи! Голос отца ударил, как гром. Девочка вздрогнула и отдёрнула руку. В дверях стоял отец. Лицо бледное, глаза широко раскрыты — в них был шок, страх и что-то ещё, чего Олли не мог разобрать. Он смотрел то на Поппи, то на висящего на пружине шута. — Поппи… — голос отца сорвался. Он сделал шаг вперёд. — Сколько раз я говорил: не заходи в эту комнату! Поппи надула губы, но в глазах уже загорался знакомый огонёк упрямства. — Ну, закрыл бы ты её на ключ! — выпалила она. Отец замер. Олли видел, как дрогнули его пальцы, сжатые в кулаки. Он перевёл взгляд на коробку, на пружину, на матерчатое тело в перчатках. — Я закрывал… — тихо сказал он, словно сам себе. — Я всегда закрывал. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть наваждение. Потом шагнул к Поппи, взял её за плечи и развернул к себе. — Послушай меня. Эту игрушку… её нельзя трогать. Она… она не простая. — Почему? — Поппи вывернулась и снова уставилась на Олли. — Она красивая! И музыка играет. Откуда она, пап? И почему она тут лежала? — Она кивнула на коробку на полу. — Не лежала, а стояла, — машинально поправил отец и осекся. Помолчал. — Это… это был подарок. Для одного мальчика. Давно. — Для какого мальчика? Отец не ответил. Он подошёл к кровати, на которой всё ещё лежал плюшевый котёнок с чёрными ушами. Взял его в руки, повертел и вдруг резко обернулся к шуту. Олли замер в своей пружинной невесомости. Ему показалось — или отец смотрит прямо в его пустые глазницы? — Пап? — позвала Поппи. — Ты чего? Отец моргнул, тряхнул головой. — Ничего. Пойдём. Оставь это здесь. — Но я хочу поиграть с ним! — капризно протянула девочка. — Он же классный! Смотри, у него рот открыт всегда, как будто смеётся. И диктофончик внутри! Можно записывать? Она снова потянулась к его лицу, к чёрной коробочке, видневшейся в открытом рту. Отец перехватил её руку. — Нельзя, Поппи. Не нажимай туда. — Почему? — в её голосе зазвенели слёзы. — Почему ты ничего не объясняешь? Что это за комната? Почему здесь стоит эта игрушка? И почему ты так странно на неё смотришь? Отец молчал. Долго. Так долго, что тишина стала тяжёлой, как одеяло. Потом он опустился на корточки, взял её за руки и посмотрел в глаза. — Потому что… —он начал и остановился. Слова застряли где-то в горле, как кость. Он перевёл взгляд на шута, висящего на пружине, и Олли показалось, что в глазах отца блеснуло что-то мокрое. — Потому что это не игрушка, — тихо сказал отец. — Это… это память. Очень грустная память. И её нельзя трогать. Нельзя включать. Нельзя… нельзя оживлять. — Но она уже живая! — не понимала Поппи. — Она двигается! И смотрит на меня! — Это механизм, — голос отца дрогнул. — Просто механизм. А теперь пойдём. Пожалуйста. Он поднялся и, не оборачиваясь, пошёл к двери. Поппи посмотрела на Олли. В её глазах было столько вопросов, что они не помещались и выплёскивались наружу слезами. — Ты правда просто механизм? — шепнула она. Олли смотрел на неё пустыми глазницами — одной чёрной, другой со светящимся огоньком. Если бы он мог, он бы покачал головой. Если бы мог, он бы сказал: «Нет, я Олли. Я тот, кто лежал на этой кровати. Я тот, кому ты дарила рисунки». Но он не стал. Потому что если отец не готов рассказать — значит, не готов. Значит, будет тишина. Значит, будет ждать. Он умел ждать. — Пока, — прошептала Поппи и выбежала за отцом. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

***

Олли остался один. Он висел на пружине посреди комнаты, раскачиваясь всё медленнее, пока не замер. За стеной было тихо. Потом послышались голоса — отец что-то говорил Поппи, успокаивал, объяснял. Но слова были глухими, неразборчивыми. Олли не вслушивался. Он смотрел на дверь пустыми глазницами и молчал. Внутри него, там, где пружина, разливалась пустота. Не холодная и не тёплая. Просто пустота. Солнце за окном уже поднялось высоко, и свет из щели между шторами упал прямо на коробку, брошенную на полу. На картонке было что-то написано от руки — старыми чернилами, выцветшими почти до прозрачности. «Олли. 11–12 лет. Программа "Юные гении". Особые отметки: идеальный кандидат». Пылинки танцевали в луче света, и никто не читал этих слов. Никто и не должен был. Особенно Поппи. Она не знала. И, наверное, никогда не узнает. Что этот шут с открытым ртом и пустыми глазницами — тот самый мальчик, которому она когда-то дарила рисунки. Тот, кто улыбался, даже когда было больно. Тот, кто любил её. Она не знала. И может, так было даже лучше. Тишина. Только часы. Тик-так. Тик-так. Пружина чуть заметно покачивала фарфоровое лицо с нарисованной улыбкой. Одна глазница смотрела в никуда чёрной пустотой. Другая — горела тусклым оранжевым светом, будто пыталась заменить сердце, которого больше не было. Олли смотрел на дверь. И ждал. Он умел ждать. У него теперь было много времени.