(Вечер) Глава 8

В дверь постучали — три коротких, уверенных удара. Джулия Сойер спускалась по лестнице, вытирая руки о фартук. На кухне кипела вода, и она надеялась управиться быстро, чтобы ничего не пригорело. В прихожей горел тусклый свет, за окном уже сгущались ранние февральские сумерки. Она открыла дверь и на мгновение замерла. На пороге стоял мужчина. Высокий, в идеально сидящем тёмном пальто, из-под которого виднелся безупречный костюм. На пиджаке — аккуратная нашивка с логотипом: стилизованная фабрика и улыбающиеся игрушки. Playtime Co. Сама Джулия такие игрушки не покупала — дорого, — но видела в витринах и журналах. Мужчина улыбнулся — вежливо, но с лёгкой сдержанностью. Тёмные волосы зачёсаны назад, в руках — кожаный портфель. — Вы… кто? — брови Джулии поползли вверх и сошлись на переносице. Она инстинктивно придержала дверь, готовая в любой момент захлопнуть её. — Я — Эллиот Людвиг. Основатель компании Playtime Co. — он слегка наклонил голову, словно представляясь важной особе. Джулия моргнула. Потом ещё раз. — Чего? — вырвалось у неё. Она захлопала ресницами, пытаясь переварить услышанное. Какой-то Людвиг? Основатель? К ней? В этот старый район, где даже почтальоны редко заходят? Мужчина на мгновение замялся, его брови дрогнули — кажется, он не ожидал такой реакции. — Вы… разве не в курсе? — переспросил он мягко, словно давая ей шанс вспомнить что-то важное. Джулия покачала головой. В голове пронеслось: может, розыгрыш? Или ошибка? А вдруг это как-то связано с мужем? — Мужчина, я вас первый раз вижу и слышу, — сказала она твёрдо, но внутри уже зашевелилось нехорошее предчувствие. — А, вот как… — Эллиот задумчиво посмотрел на неё, потом перевёл взгляд куда-то вглубь дома. — Как бы вам сказать… Она ждала, сцепив руки под фартуком. — Шесть недель назад ваш сын подавал заявку. Джулия раскрыла глаза. Сначала широко, потом ещё шире — так, что, кажется, даже веки заболели. — На какую заявку?! — голос сорвался почти на крик. Внутри всё похолодело. — На программу «Юные гении». — Что ещё за программа?! — Джулия уже не скрывала паники. Сын? Заявка? О чём он вообще? — Программа, основанная мной… — начал Эллиот, но она перебила, не в силах сдерживаться: — Это что значит?! Вы мошенник? А ну пошли отсюда! — Да нет же, миссис Сойер, — он поднял руку, сохраняя ледяное спокойствие. — Вы меня неправильно понимаете. Это программа, созданная, чтобы отбирать и обучать умных детей. Талантливых. Одарённых. — Умных детей… — повторила Джулия, и в голове что-то щёлкнуло. Она резко обернулась и закричала в сторону лестницы — не истерично, а властно, как мать, которая не терпит возражений: — Харли Сойер! Сию же секунду ко входу! Живо! Эллиот вздохнул. — Видимо, ваш сын ничего не сказал вам. Сверху послышались шаги. Нерешительные, медленные. Сначала скрипнула половица, потом ещё одна. Казалось, тот, кто спускается, тянет время изо всех сил. Наконец на лестнице показался мальчишка. Лет двенадцати, худощавый, но не болезненно — скорее жилистый, поджарый. Светло-русые волосы падали на лоб небрежной чёлкой — вечно лохматый, будто только что встал или возился в мастерской. Одет в простую клетчатую рубашку с закатанными рукавами и тёмные штаны, на коленке — небольшое пятно от краски. Глаза у него были необычные — ярко-голубые, почти прозрачные. Сейчас они смотрели в пол, и в них читался такой ужас, будто мальчик проваливался сквозь землю. Он остановился рядом с матерью, прижав руки к бокам, и замер. Словно пытался стать невидимым. — Объясни, пожалуйста. — Голос Джулии звучал пугающе спокойно. — Что это всё значит, Харли? — Мам… я… я… — голос мальчика дрожал, каждое слово давалось с трудом. Он чувствовал, как пол уходит из-под ног, как сердце колотится где-то в горле, а в глазах начинает щипать. — Я… ходил за почтовым ящиком. Ну, как ты просила всегда. А там… там была эта заявка. Я прочитал и… и спрятал от тебя. — он сглотнул. — А потом отправил. Сам. Джулия медленно повернулась к Эллиоту. В её взгляде читался лёд. — Это вы отправили заявку? — спросила она холодно, почти не разжимая зубов. — Конечно же, именно я, — кивнул Эллиот, ничуть не смущаясь. — Зачем. — Как зачем? — он позволил себе лёгкую улыбку. — Я даю детям шанс улучшить их жизнь. Ваш сын — один из самых перспективных кандидатов за последний месяц. Вы должны гордиться. Джулия молчала. Слишком много информации, слишком быстро. Она переводила взгляд с Эллиота на Харли и обратно, и в голове не укладывалось: её тихий, вечно возящийся с деревяшками мальчишка — и какой-то миллионер с фабрикой игрушек. — Вы… вы серьёзно? — выдохнула она наконец. — Абсолютно, — ответил Эллиот. — И если позволите, я бы хотел пригласить вас на фабрику. Показать всё своими глазами. Чтобы вы убедились: это не ловушка, а возможность. Он протянул ей визитку. Джулия взяла, машинально повертела в пальцах. Потом посмотрела на сына. Тот поднял на неё глаза — в них стояли слёзы, но за ними горела такая отчаянная надежда, что у неё сжалось сердце. — Мы… мы подумаем, — сказала она тихо. Эллиот кивнул, поправил пальто и, развернувшись, зашагал прочь. Дверь закрылась. В прихожей повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов и далёким шумом воды на кухне. — Харли, — начала Джулия. — Мам, прости, — выпалил он, не давая ей договорить. — Я знаю, надо было сказать. Но я боялся, что ты не разрешишь. А это… это всё, о чём я мечтал. Понимаешь? Все эти чертежи, поделки — там этому учат. Там я смогу стать кем-то! Она смотрела на него долго. Потом вздохнула. — Иди наверх. Завтра поговорим. Харли кивнул и медленно поплёлся по лестнице, то и дело оглядываясь. Джулия осталась одна. Она ещё раз посмотрела на визитку в руке, потом перевела взгляд на лестницу, где только что скрылся сын. И впервые за долгое время не знала, что делать.

***

Утро только начиналось. Солнце лениво выползало из-за горизонта, окрашивая небо в бледно-розовые и серые тона. Харли лежал на кровати, укутавшись в шерстяное одеяло с головой. Оно было колючим, но тёплым — единственное, что давало ощущение защиты в этом доме. Он ещё глубже зарылся лицом в подушку, накрылся с головой, спрятался от всего мира. Внизу уже было слышно движение. Отец, Алекс Сойер, сидел в гостиной с утренней газетой. На первой полосе — очередной футболист выиграл матч, крупный заголовок, фото улыбающегося спортсмена. Алекс читал внимательно, иногда хмыкая. На кухне гремела посудой Джулия — шипело масло на сковороде, звенела лопатка, где-то закипал чайник. Запах яичницы с беконом расползался по всему дому. Он проникал даже в комнату Харли, смешиваясь с привычным запахом стружек и старой бумаги. Мальчик слышал приглушённые звуки готовки — шипение, звон, шаги матери. Вынырнул из-под одеяла, вдохнул холодный воздух комнаты, по телу пробежали мурашки, и он тут же нырнул обратно. Там, в темноте, было безопасно. Там никто не трогал. — Завтрак готов! — донеслось снизу. Потом громче, с нажимом: — Харли! Завтрак готов! Он не двинулся с места. Яичница… Опять яичница. Он ненавидел её с детства. Жирную, с размазанным желтком, который мать всегда пережаривала до сухой плёнки. Но говорить об этом было бесполезно. — Да что ж такое?! — всплеснула руками Джулия, бросила полотенце на плиту и решительно направилась к лестнице. Её шаги гулко отдавались в тишине. Харли услышал их ещё на нижних ступенях — твёрдые, раздражённые, не предвещающие ничего хорошего. Сердце ёкнуло. Он сжался под одеялом, будто это могло его спасти. Дверь распахнулась резко, без стука. — Харли! — голос матери резанул по ушам. — Я тебе кричу, кричу! Почему ты не идёшь завтракать?! Из-под одеяла донёсся приглушённый, почти неслышный голос: — Я не хочу. — Не хочешь?! — Джулия всплеснула руками. — Вместо того чтобы нормально встать с кровати, он лежит тут как… как… Она закатила глаза к потолку, будто призывая небеса в свидетели. — Ничего не знаю! Не будешь завтракать — останешься голодным на весь день! И на вечер тоже! — рявкнула она и с силой захлопнула дверь. Грохот прозвучал как выстрел. Харли вздрогнул, но остался лежать. Из коридора доносился её голос — она ещё не ушла, говорила сама с собой, но так громко, что было слышно каждое слово: — Как же я устала от его талантов этих! От деревяшек его, от чертежей! Нормальный ребёнок с детьми играет, во дворе бегает, а этот сидит вечно дома и изобретает что-то! Выдумщик! Чокнутый! Слова впивались в него, как иголки. Харли лежал неподвижно, глядя в темноту под одеялом. Глаза защипало. Он хотел заплакать — по-настоящему, громко, чтобы выпустить эту боль, — но не мог. Комок стоял в горле, давил, а слёзы не шли. Только пустота внутри и противное жжение в носу. Он понял: если сейчас не встанет, будет хуже. Отец тоже проснётся, и тогда начнётся такое… Харли резко скинул одеяло. Холод тут же облепил тело, но он даже не поёжился. Встал, натянул домашние штаны и вышел в коридор. По лестнице спускался медленно, держась за перила. В гостиной мелькнула фигура отца. Харли надеялся проскочить незаметно, сразу на кухню, но… — Харли. Подойди сюда. Голос отца был спокойным, но от этого ещё более пугающим. Харли замер, потом медленно подошёл. — Почему ты мать не слушаешься? — Алекс даже не поднял глаз от газеты. Вопрос прозвучал буднично, но в нём чувствовалась сталь. Харли сглотнул. — Потому что я не хочу есть. Отец медленно опустил газету. Посмотрел на сына в упор. Взгляд тяжёлый, давящий. — Я работаю, Харли. Не просто так. — Он встал с дивана, подошёл ближе. — Чтобы тебя и мать прокормить. Чтобы у тебя была еда на столе, одежда, твои дурацкие деревяшки. Будь благодарен, ты… сволочь неблагодарная! Палец отца ткнул прямо в грудь Харли — больно, почти до синяка. Мальчик отшатнулся, но удержал равновесие. В глазах защипало с новой силой. Харли молча развернулся и пошёл в ванную. Он не хотел, чтобы отец видел его лицо. Закрыл дверь, включил воду. Посмотрел в зеркало. Глаза блестели, но слёзы так и не потекли. Он ненавидел себя за это — за то, что не может даже заплакать, когда больно. Умылся холодной водой, тщательно протёр глаза, надеясь, что краснота уйдёт. Стало немного легче, но внутри всё равно саднило. — Харли, ты скоро? — донеслось из коридора. Голос отца — уже спокойнее, но всё ещё требовательный. — Да, отец, — ответил он хрипло. Вытер лицо полотенцем, поправил волосы и вышел. На кухне уже всё было на столе. Тарелки с яичницей, ломтики бекона, тосты, чай. Мать сидела, подперев щёку рукой, с видом мученицы. Отец уже устроился напротив, разворачивая салфетку. Харли сел на своё место — между ними, словно в зале суда. Взял вилку, отпил воды. Яичница смотрела на него жёлтым пересушенным глазом. — Ешь давай, — буркнула мать. — А то опять будешь жаловаться, что голодный. Он молча отрезал кусочек, сунул в рот. Жевать не хотелось, но он заставил себя. Отец и мать уже ели, изредка перекидываясь короткими фразами о том, что надо купить, кто звонил, когда придёт почта. Харли смотрел в тарелку и жевал. Перед глазами стояло другое — чертежи нового механизма, который он придумал вчера. Шестерёнки, рычажки, деревянный корпус. Там, в его мире, всё было понятно и правильно. Там он был нужен. А Здесь… здесь он просто ел яичницу, которую ненавидел, и слушал, как родители обсуждают счета.

***

— Дорогая, я на работу, — Алекс встал из-за стола, аккуратно сложил салфетку и направился в прихожую. Джулия пошла провожать мужа — поправила ему воротник пальто, хотя он и сам прекрасно справлялся, но так было заведено. Короткий поцелуй в щёку, пара слов о том, что сегодня нужно купить хлеба и молока, и дверь захлопнулась. Харли остался один за столом. Он сидел с пустыми глазами, уставившись в тарелку. Яичница остыла, жир застыл неаппетитной плёнкой. Есть не хотелось совершенно. Он ждал только одного — момента, когда мать уйдёт наверх или хотя бы отвернётся надолго, чтобы незаметно выкинуть эту гадость в мусорное ведро. Но тут зазвонил телефон. Резкий, пронзительный трель разорвал тишину. Джулия, уже собиравшаяся убрать со стола, дёрнулась и пошла к аппарату в коридор. Харли мгновенно ожил. Быстро, стараясь не шуметь, он сгрёб вилкой остатки яичницы с тарелки и ссыпал в мусорное ведро под раковиной. Пустая тарелка вернулась на место. Он выдохнул. Но телефон всё звонил. — Иду я, иду, — пробормотала Джулия устало и сняла трубку. — Алло? — Здравствуйте, — раздался знакомый, спокойный голос на том конце провода. — Это я, Эллиот Людвиг. Джулия на мгновение замерла. Она отодвинула трубку от уха, бросила быстрый взгляд в сторону кухни и прошептала одними губами: — Опять он... И откуда он узнал номер.. Харли.. В заявке, конечно — Харли наверняка указал домашний телефон. Дурацкая привычка заполнять всё до конца. Потом снова поднесла трубку. — Слушаю. Эллиот не стал тянуть: — Так вы решили? Повисла тишина. Долгая, тягучая. Джулия смотрела в стену перед собой, перебирая в голове все «за» и «против». Харли, её странный, вечно возящийся с деревяшками сын. Его мечты, его чертежи, его отстранённый взгляд. И этот человек, который обещает ему будущее. Эллиот молчал, давая ей время. Он не хотел давить — только ждал. Наконец Джулия выдохнула: — Да. В трубке повисла короткая пауза, а потом голос Эллиота потеплел: — Отлично! — в нём послышалась искренняя радость. — Я очень рад, миссис Сойер. Поверьте, вы не пожалеете. Когда я могу подъехать, чтобы обсудить детали? — Давайте сегодня… — она назвала время, уже не думая, успеет ли приготовить ужин или прибраться. — Договорились, — быстро ответил Эллиот. — Ровно в… жду вас. Короткие гудки возвестили, что разговор окончен. Харли стоял за углом, прижавшись спиной к стене, и боялся дышать. Сердце колотилось где-то в горле. Он слышал всё. Каждое слово. «Да». Она сказала «да»! Из коридора донеслись шаги матери. Она шла обратно на кухню. Харли быстро юркнул на своё место за столом, уставился в пустую тарелку, делая вид, что всё это время просто сидел и ждал. Джулия вошла, остановилась в дверях и посмотрела на него. Долго. Испытующе. — Ты всё слышал? — спросила она тихо. Харли поднял на неё глаза. В них плескалась такая надежда, что у Джулии сжалось сердце. — Да, мам, — прошептал он. — Я… спасибо. Она подошла, села напротив, устало потёрла виски. — Не благодари раньше времени. Я ещё не знаю, правильно ли поступаю. Но… — она посмотрела на него, на его бледное лицо, на руки, вечно в царапинах от стамесок. — Ты так этого хотел. Всю жизнь только об этом и думал. Если я тебя запру здесь, ты просто сбежишь потом. Или возненавидишь нас. — Мам, я никогда… — Тихо. — Она подняла руку. — Я сказала — посмотрим. Сегодня он приедет, будем разговаривать. Если мне что-то не понравится — ты никуда не едешь. Понял? Харли закивал, боясь поверить своему счастью. — Понял. Джулия встала, взяла его тарелку, уже собираясь нести в раковину, но вдруг остановилась, посмотрела на чистую поверхность, потом перевела взгляд на мусорное ведро. — Яичницу хоть доел? — спросила она с лёгкой усмешкой. Харли покраснел до корней волос. — Э-э-э… — Ладно, — махнула рукой Джулия. — Не любишь — не ешь. Бутерброды будешь? Он удивлённо поднял глаза. Мать никогда не предлагала ему выбора. — Буду, — выдохнул он. — Вот и славно. Она достала хлеб, масло, сыр. И пока готовила бутерброды, Харли смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое. Может, всё наладится. Может, мама наконец-то его понимает. А может, просто устала спорить. Но сейчас это было неважно. Важно было другое: скоро придёт Эллиот Людвиг. И Харли сделает всё, чтобы не разочаровать его. И маму. И себя.

***

Харли сидел на диване и смотрел на часы. Стрелки ползли мучительно медленно. Он уже сбился со счёта, сколько раз переводил взгляд с циферблата на окно и обратно. Мистер Людвиг сказал, что придёт сегодня вечером, но точного времени не назвал. А вдруг он передумает? Вдруг что-то пойдёт не так? Харли представлял, как Эллиот заходит в дом, как они все садятся за стол, как родители — наконец-то! — слушают этого важного человека и соглашаются отпустить его. А потом он уедет. Будет жить на фабрике, среди таких же, как он. Среди тех, кто не считает его странным. Где никто не будет кричать, что его деревяшки — это мусор, а чертежи — мазня. Мысли текли одна за другой, как ручей. Он уже видел себя в огромном цехе, собирающим настоящего робота. Улыбался, сам того не замечая. Звонок в дверь резко выдернул его из грёз. Харли дёрнулся, вытянул шею, прислушиваясь. Сердце забилось чаще. Мать пошла открывать. — О, это ты, — разочарованно выдохнул он, когда услышал знакомый кашель отца. В прихожей зашуршала одежда, отец бросил ключи на тумбочку. Харли вздохнул, откинулся на спинку дивана и отвернулся к стене. Не он. Опять не он. Отец вернулся с работы — как всегда, уставший, с масляными пятнами на руках. Он работал механиком в автомастерской, вечно возился с железками, но к увлечениям сына относился холодно. Иногда Харли казалось, что отец вообще не замечает его, если тот не попадается под руку. — Ну как прошёл день? — донеслось из кухни, где мать уже начала рассказывать про вчерашний визит Эллиота. Харли не стал подслушивать. Он встал и медленно поплёлся наверх, в ванную. Ноги казались ватными, в груди разливалась тягучая тревога. А вдруг Людвиг не придёт? Вдруг это была шутка? Проверка? Он закрыл дверь ванной, включил холодную воду и уставился в зеркало. На него смотрел бледный мальчик с тёмными кругами под глазами и взъерошенными русыми волосами. Харли плеснул водой в лицо, потом ещё раз. Холод обжёг кожу, но внутри всё равно было горячо — от волнения, от надежды, от страха. Внизу мать готовила ужин. Запах пасты с грибами поднимался на второй этаж, смешиваясь с привычным запахом стружек из его комнаты. Отец что-то чинил в гостиной — слышалось позвякивание инструментов. Харли сел на край ванны и замер. Просто сидел и смотрел на кафель. Вдруг — стук в дверь. Не в ванную, а входную. Отчётливый, уверенный. Харли вскочил. Сердце пропустило удар, а потом забилось так, что, кажется, стало слышно во всём доме. Он выскочил в коридор, замер у лестницы и осторожно выглянул вниз. Мать открывала дверь. И там стоял ОН. Эллиот Людвиг — в том же безупречном костюме, с лёгкой улыбкой и портфелем в руке. Волосы зачёсаны назад, на пиджаке всё та же нашивка с логотипом фабрики. Харли едва сдержал крик радости. Он прижался к стене, стараясь дышать тише, чтобы не выдать себя. Ноги сами понесли его назад, в тень — надо было сделать вид, что он не ждал, не подглядывал. Но внутри всё пело. Эллиот вошёл в прихожую, слегка наклонился к Джулии, здороваясь, затем протянул руку Алексу, который уже вышел из гостиной, вытирая руки ветошью. — Здравствуйте, — произнёс он спокойно, но в голосе чувствовалась тёплая уверенность. — Здравствуйте, Эллиот, — кивнул Алекс. — Жена мне рассказала про вашу программу. Хотите забрать нашего Харли? — Верно, — Эллиот чуть склонил голову. Алекс вдруг улыбнулся — впервые за долгое время. — Для меня это большая честь, знаете ли. Я сам в детстве вечно что-то мастерил. Правда, отец ругал, говорил, что это баловство. А я вот механиком стал. — Он замялся, будто сам удивился своей откровенности. — Понимаю, — мягко ответил Эллиот. — Я тоже в детстве увлекался не только игрушками. Химией, биологией… Всё пригодилось. Он говорил это и вдруг поднял взгляд наверх. Прямо в глаза Харли, который замер в тени на лестнице. — Харли, иди сюда, — позвал отец, заметив направление взгляда гостя. Харли медленно спустился. Ноги подкашивались, но он старался идти ровно, не выдать волнения. Подошёл, встал рядом с матерью. Эллиот посмотрел на него с доброй, тёплой улыбкой, совсем не такой, как в прошлый раз. — Рад тебя видеть, Харли. — Я… я тоже, — выдавил тот, чувствуя, как щёки заливаются румянцем. На часах было семь вечера. Из кухни доносился умопомрачительный запах — мать сегодня расстаралась. — Мистер Людвиг, — сказала Джулия, вытирая руки о фартук. — Вы, наверное, с дороги? Будете ужинать с нами? У нас просто, по-домашнему, но… — С огромным удовольствием, — перебил Эллиот, и его улыбка стала ещё шире. — Домашняя еда — это то, чего я лишён в последнее время. Они прошли в кухню-столовую. Харли шёл последним, боясь поверить своему счастью. Эллиот Людвиг будет сидеть с ними за одним столом! Есть мамину пасту! Смотреть на него! Стол накрыли быстро. Тарелки с дымящейся пастой, грибы в сливочном соусе, свежий хлеб, чай. Обычный ужин, но сегодня он казался праздничным. Эллиот сел напротив Харли. Тот не знал, куда девать глаза — то смотрел в тарелку, то украдкой бросал взгляды на гостя. Людвиг ел с аппетитом, хвалил стряпню Джулии, расспрашивал Алекса о работе. Вёл себя просто, без пафоса, будто и правда был старым знакомым. — Харли, — вдруг обратился к нему Эллиот, откладывая вилку. — А ты что молчишь? Расскажи, над чем сейчас работаешь. Харли поперхнулся. Мать бросила на него быстрый взгляд, отец замер. — Я… ну… — Харли сглотнул. — Сейчас делаю механическую руку. Чтобы пальцы сгибались. Там система рычагов… и резинки для натяжения. Пока не очень получается, но я почти доделал чертёж. Глаза Эллиота загорелись искренним интересом. — Покажешь после ужина? — Да! — выпалил Харли, и сам испугался своей громкости. — То есть… да, конечно. Алекс усмехнулся, Джулия отвернулась, пряча улыбку. — Ну что ж, — сказал Эллиот, поднимая чашку с чаем. — За знакомство. И за будущее. — За будущее, — отозвались родители. Харли молчал, но внутри у него пело. Будущее. Оно сидело напротив, ело мамину пасту и улыбалось ему. Оно было рядом. Всего в шаге от него.

***

— Ну что ж, — Эллиот обвёл взглядом всех троих, стоящих в прихожей. — Ещё раз спрашиваю: вы согласны доверить мне Харли? Программа серьёзная, условия жёсткие, но результат того стоит. Он говорил спокойно, но в глазах читалась уверенность. Он знал ответ. Знал ещё до того, как вошёл в этот дом. Джулия посмотрела на сына. Харли стоял ни жив ни мёртв, сжимая в руках лямку рюкзака. В глазах — мольба, надежда и страх одновременно. Страх, что сейчас что-то пойдёт не так, что мать передумает, что отец скажет своё веское «нет». Алекс шагнул вперёд, протянул Эллиоту руку. — Согласны. Забирайте. Харли выдохнул. Воздух вышел из лёгких со свистом, и в груди вдруг стало так легко, будто сняли тяжёлый камень. Он даже пошатнулся слегка. — Спасибо, — прошептал он одними губами. Сначала Эллиоту, потом родителям. Джулия подошла к нему, одёрнула воротник куртки, поправила шарф, хотя он был замотан и так на совесть. — Оделся бы потеплее, — пробормотала она, кусая губы. — Март только начался, ночи холодные. И ветер… Ты там смотри, не простудись. — Мам, я нормально, — Харли шмыгнул носом. Она сунула ему в руку свёрток — тёплый ещё, пахнущий свежей выпечкой. — Бутерброды. И яблоки. И пирожок с капустой. В дороге поешь. — Мам… — Молчи. — Она обняла его крепко, до хруста, и быстро отпустила, отвернувшись, чтобы никто не видел её глаз. — Иди уже. А то опоздаете. Алекс подошёл следом. Секунду помялся, потом коротко, по-мужски, хлопнул сына по плечу. — Держись там. Не подведи. — Не подведу, пап. Они смотрели друг на друга. Харли хотел обнять отца, но постеснялся. Алекс хотел сказать что-то важное, но не нашёл слов. Так и разошлись. Эллиот уже ждал у машины — чёрного седана, блестящего даже в сумерках. Открыл заднюю дверь, помог Харли забросить рюкзак, потом распахнул переднюю пассажирскую. — Садись спереди. Дорога дальняя, будет интереснее. Харли забрался в салон. Внутри пахло кожей, полиролью и чем-то неуловимо чужим, дорогим. Мягкие сиденья, приглушённый свет приборов. Он никогда не ездил в таких машинах. Эллиот сел за руль, завёл мотор. Двигатель заурожал тихо, почти неслышно. — Пристегнись, — кивнул он. Харли послушно щёлкнул ремнём. И тут же обернулся на дом. В окне горел свет. На крыльце стояли две фигуры — мать в фартуке, прижавшая руки к груди, и отец, засунувший руки в карманы. Они смотрели вслед. Машина тронулась. Харли смотрел в заднее стекло, пока дом не скрылся за поворотом. И только когда последний огонёк погас, он откинулся на спинку кресла и выдохнул. — Волнуешься? — спросил Эллиот, не поворачивая головы. — Не знаю, — честно ответил Харли. — Ещё не понял. — Это нормально. За окнами потянулись улицы, которые Харли знал с детства. Вот школа, где его дразнили. Вот магазин, куда мать посылала за хлебом. Вот скамейка, где он любил сидеть и смотреть на прохожих, придумывая им истории. Город постепенно таял, сменяясь пригородами. Дома стали реже, зато появились деревья — голые ещё, мартовские, но уже чувствующие приближение весны. Стемнело окончательно. Фонари вдоль дороги вспыхивали один за другим, разгоняя темноту жёлтыми пятнами света. Они мелькали, как спицы в колесе, гипнотизировали. Харли боролся со сном, но веки тяжелели с каждой минутой. Тёплый воздух из печки, мерный гул мотора, мягкое покачивание — всё убаюкивало. — Не спи, скоро приедем, — сказал Эллиот с лёгкой усмешкой. — Хотя… можешь поспать. Я разбужу. Харли кивнул и тут же провалился в дрёму. Сквозь полусон он видел столбы с фонарями, уходящие в бесконечность. Они тянулись вдоль трассы, как светящиеся великаны, провожающие его в новую жизнь. Потом пошли деревья, чёрные силуэты на фоне тёмно-синего неба. Где-то вдали блеснула река — или показалось. Иногда проезжали машины — встречные фары на секунду ослепляли, и Харли жмурился, но тут же проваливался обратно в сон. Ему снилась фабрика. Огромные цеха, конвейеры, игрушки, которые махали ему руками. И Эллиот Людвиг, стоящий в центре и улыбающийся. — Просыпайся, Харли. Голос пробился сквозь сон. Харли открыл глаза. Машина стояла. Вокруг было темно, но впереди, метрах в ста, сияли огни. Много огней. Они горели в окнах огромного здания, которое возвышалось над деревьями, как замок. — Это она? — спросил Харли хрипло спросонья. — Она, — кивнул Эллиот. — Добро пожаловать на фабрику Playtime Co. Харли смотрел на сияющие окна, на тёмные корпуса, на трубу, из которой вился лёгкий дымок. Сердце колотилось где-то в горле. Он здесь. Он доехал. Новая жизнь начиналась прямо сейчас.