Глава 13. Рост

      Полгода — это достаточный срок, чтобы хаос стал привычкой.       Или системой.       Стоунвиль не расползался наружу. Границы баррикад оставались на тех же улицах, что и осенью. Я не видел смысла растягивать периметр ради красивой карты. Каждая лишняя линия обороны — это люди, смены, патроны.       Зато внутри поселение уплотнялось.       Где раньше в доме жила одна семья, теперь — две. Где пустовала гостиная, появлялись перегородки из гипсокартона и фанеры. Дети бегали по центральной улице уже не настороженно, а с тем странным бесстрашием, которое приходит, когда стены становятся привычными.       Нас становилось больше.       Я всё ещё выбирал.       Но границы допустимого постепенно смещались. Если раньше я искал идеальные детали для механизма, то теперь иногда брал и неровные — лишь бы их можно было обточить.       Я по-прежнему ездил в рейды, когда позволяли дела.       Хоуп ворчала, Клара поджимала губы, Дендзел молча проверял списки дежурств.       — Ты не обязан всё время рисковать, — однажды сказала Хоуп, поправляя мне шарф у ворот. — У тебя теперь есть кому ездить.       — Обязан — нет, — ответил я. — Хочу — да.       Она посмотрела на меня долго, будто пыталась понять, шучу я или нет.       Я и сам не до конца понимал.       Мы установили солнечные панели.       Первые дни, когда они поднялись на крышах, люди смотрели на них почти с благоговением — как на флаги новой эпохи. Зимой солнце было скупо, батареи наполнялись медленно, но даже этот слабый ток давал ощущение контроля.       По вечерам в нескольких домах загорались лампы.       Не везде.       Не надолго.       Но достаточно, чтобы тьма перестала быть абсолютной.       Зима пришла резко.       Холмы побелели, дороги покрылись ледяной коркой. Воздух стал резать лёгкие.       Грелись чем могли.       Газовые обогреватели — мы искали их целенаправленно, как раньше искали патроны.       Баллоны с газом, керосиновые печи, канистры, дровяные печи, старые камины, которые мы приводили в порядок.       Карьер снова оказался полезен — из старых складов мы вытаскивали металлические листы, трубы, всё, что могло пойти в дело.       Я не позволял топить без учёта.       Каждый баллон был записан.       Каждая канистра — отмечена.       — Ты считаешь даже спички, — хмыкнул как-то Конор.       — Я считаю время, — ответил я, закрывая журнал.       Водонапорная башня стала отдельной заботой.       Там круглосуточно дежурили смены — проверяли подогрев, следили, чтобы трубы не схватило морозом. Замёрзшая вода — это не просто неудобство. Это трещины, разрывы, месяцы ремонта.       Я поднимался туда иногда сам.       Внутри было холодно, металлический каркас отдавал в кости. Люди грелись у переносной печки, дыхание превращалось в пар.       — Всё держится, — докладывал Говард, потирая руки. — Если так и дальше, переживём.       Вода из крана была ледяной.       Настолько, что пальцы сводило.       Мы грели её в баках, ставили на плитки, распределяли по графику.       Кто-то жаловался.       Кто-то молча терпел.       К концу зимы нас было уже семьдесят.       Семьдесят человек.       Иногда я стоял на баррикаде и смотрел вниз — на людей, которые чистили снег, спорили о сменах, таскали дрова, смеялись над чем-то своим.       Семьдесят.       Я не планировал именно это число.       Я планировал устойчивость.       Но система росла.       Мы больше не ездили по спирали, вычищая всё подряд.       Рейды стали точечными.       Нужен конкретный генератор — едем за ним.       Заканчиваются фильтры — ищем склад.       Газ на исходе — ищем заправки, склады, фермы.       С топливом стало хуже.       Запасы таяли быстрее, чем хотелось.       Топливозаправщик больше не находил полных баков. Мы вычищали остатки, собирали по каплям.       Я начал считать не только людей и патроны, но и километры.       Слишком много машин — слишком быстрый расход.       Были и потери.       Не героические.       Бытовые.       Сорвался с крыши — перелом, воспаление, не вытащили.       Простуда, перешедшая в пневмонию — антибиотиков почти не осталось.       Один парень слишком близко подошёл к «тихому» дому, не проверив угол — укус.       Мы научились хоронить быстро.       Без пафоса.       Без длинных речей.       Хоуп после каждого такого случая становилась жёстче.       Я видел, как она сжимает челюсть, когда очередного укладывают в землю.       Зима была испытанием.       Но мы её прошли.       Весной снег ушёл быстро.       Земля оттаяла, воздух наполнился запахом сырой травы. Люди впервые за месяцы сняли тяжёлые куртки.       Грядки зазеленели.       Дети снова бегали, уже без шапок.       Летом Стоунвиль выглядел почти… живым.       Солнечные панели работали лучше, генераторы включались реже. Вечером на центральной улице кто-то даже устроил подобие праздника — костёр, гитара, смех.       Я стоял в стороне, прислонившись к машине.       Семьдесят человек.       Стены высотой в четыре метра.       Ежи у ворот.       Площадки с бойницами.       Вода.       Свет.       Порядок.       А потом произошёл инцидент.