Глава 3

      Трое суток прошли как в тумане. Кажется, дважды приезжала Юми. Она приносила горячую еду и кое-какие лекарства, но ничего особо не помогало. И только на четвертый день утром я почувствовала себя лучше. Температура спала, но в солнечном сплетении ныло невыносимо. Пришлось опять принять болеутоляющее. Сообщив подруге, что сегодня сама схожу в магазин купить себе продуктов, я первым делом проветрила квартиру. Ночью прошел дождь. В помещение ворвался свежий воздух. Я сменила постельное белье, пропитавшееся пóтом, и приняла душ. Стало еще легче. Теперь предстоял разговор с матерью. Но сначала — завтрак. Сразу было ясно, что мама будет настроена враждебно, и я даже не надеялась на сочувствие, но все равно расстроилась, когда та, не спрашивая, что случилось, сходу пошла в нападение. — Как ты себя ведешь, паршивка? Твоего отца едва удар не хватил, когда ты не отвечала на звонки. Тебе повезло, что у него не было ни единой свободной минуты на работе, иначе приехал бы и… — Сабуро вздохнула, чтобы успокоиться, и добавила ледяным тоном: — Сегодня же явись на семейный ужин. — Я болела, мама, — только тогда смогла прояснить ситуацию я. — Сегодня более или менее пришла в себя. Приеду, когда смогу. — Я же сказала, дочь, сегодня, — отчеканила та. — Мы должны тебя увидеть. — Ладно. Значит, приеду вечером, — безвольно согласилась я и нажала отбой. Меня давно не трогало такое отношение родителей, но понять я этого не могла. За все годы жизни не нашла ответ на вопрос, почему родители так меня не любят. Быть может, они вовсе меня не хотели? Но разве такое бывает у соулмейтов? Везде буквально кричат о том, что «истинные» боготворят результат своей любви. Выходит, это пустая пропаганда для сохранения семейных традиций и попытки повысить уровень демографии? Разбираться в замысле правительства я настроена не была, зато хорошо понимала, что пропустила много пар, которые надо наверстать. Поэтому сбегала в магазин неподалеку от дома, купила продукты, приготовила питательный обед, после чего села за учебу. Спасибо Коуске, которая сбросила все материалы, и пусть учиться по ее скринам и фотографиям было сложновато — все же лучше, чем ничего. К тому же снимки подруга разбавила забавными фото сокурсников, на которых те изображали большие сердца и посылали в камеру воздушные поцелуи. У нас была хорошая учебная группа. Проекты делались дружно, никто не отлынивал, и я, которая понимала, что это все заслуга Коуске, бесстыдно пожинала плоды. Иногда даже думала, будь Юми парнем, влюбилась бы в нее без памяти. Такой тип мне нравился. Беззаботный парень, веселый и всегда готовый помочь. Но теперь мне это не светило. Тот, кто назвался Санзу Харучиё, точно не выглядел беззаботным и веселым, а главное, вряд ли когда-нибудь захочет помочь. Вспомнить о нем было лишним. Настроение стало плохим, но потом сделалось еще хуже: я поехала к родителям. По пути получила сообщение от Юми: «Мама приглашает тебя на ужин на этой неделе. Как решишь, в какой день сможешь, сообщи мне». «Конечно. Спасибо», — написала я в ответ, даже не подумав отказаться, ведь встретиться с Сюзанной — это лучшее, что может случиться. И вновь радость рассеялась, как дым, стоило только приблизиться к дому, где я провела все детство. Мать встретила меня на крыльце. Стояла, скрестив руки на груди, и не будь она такой угрюмой, все еще могла бы тянуть на красавицу. Однако постоянная хмурость прибавляла ей морщин, а ведь она была еще не стара. — Здравствуй, мама, — поздоровалась я, поклонилась и, войдя вслед за ней в дом, сразу внутренне сжалась. Из гостиной вышел отец. В правой руке он до побелевших костяшек сжимал плеть: кожаная косичка и деревянная ручка. Ни разу эта плеть не опустилась на мое тело, но частенько свистела над ухом, будто предупреждая о том, что в любой момент может быть очень больно. Покалечить меня отец не стремился, знал ведь, за это можно получить срок. Уверена, по его мнению, я была той, кто никогда не примет его методы воспитания, как нечто само собой разумеющееся. Поэтому он давил на меня не физически, а психологически. Вот и сейчас я, едва его завидев, сняла обувь, подошла ближе и сразу опустилась на колени. Я села перед ним, склонив голову, и зажмурилась. Глупая, очень злая и до безумия рассмешившая меня мысль вдруг скользнула где-то на краю сознания: отец играет в «доминанта», а я — его «сабмиссив». Вот как это выглядело со стороны, ведь выбор «орудия пыток» наверняка был неслучайным. — Ты поступила очень плохо, — склизко проговорил папа, как будто в его голосе звучало масло. — Понимаешь ведь, что за это положено наказание. Скажи, ты понимаешь? — Да, отец. Я поступила плохо. Меня затрясло. Я пыталась быть отрешенной, старалась не включаться в эту игру, но из-за того состояния, в котором пребывала вот уже несколько дней, нервы и так были натянуты, как тетива. Поэтому я не боялась, а злилась, и что-то подсказывало мне — эта злость частично принадлежит кому-то другому. Тому человеку с изумрудными глазами? Ох, надо же, я назвала его глаза изумрудными. Быстро же начала искать в нем хоть что-то привлекательное… Однако испугаться пришлось почти сразу, ведь если я думала, отец ограничится размахиванием плети у меня перед носом, ошиблась: он приказал моей матери выйти. Та безропотно покинула дом. Атмосфера стала тяжелой. Сам воздух загустел и теперь давил мне на плечи. — Взгляни-ка на меня, — поддев мой подбородок рукоятью плети, сказал он. Безжалостные темные глаза смотрели пусто. Почему вообще он все еще считает меня своей дочерью? — Я болела, папа, — произнесла я то же самое, что матери по телефону. — Физически не могла ответить. — И кто же тебе помог? Вылечилась ведь. Значит, кто-то приносил лекарства. — Конечно. Это была Юми. Кто же еще мог? — Дрянь, — вдруг улыбнулся папа. Я похолодела внутри. — Ты вся в поту и все это время держишься рукой за живот. Нашелся? И кто он? Вот теперь точно конец. — Не знаю. — Говори правду. — Я не знаю, папа! — рявкнула я, но тут же меня откинуло назад. Упав спиной на пол, я несколько секунд не могла переварить то, что случилось. Левая щека горела огнем. Он ударил меня? — Отец, — взмолилась я, приподнимаясь, но едва успела прикрыться руками, как сверху со свистом опустилась плеть. — Папа! Нет! Больно! Я кричала и закрывала лицо руками, каталась по полу, извиваясь, как змея, и вопила, что мне очень больно. Его остановила моя мать. Она вбежала в дом, упала перед этим зверем на колени и закричала, что соседи вызовут полицию и его посадят в тюрьму. Ее не встревожило то, что мне причиняли боль, и это стало точкой кипения. Я, которая все еще лежала на полу, не могла допустить самобичевания, я себя не жалела, мне просто хотелось понять, в чем дело. Тогда я села и медленно оглядела свои руки. Кровь проступила только на правом предплечье, немного, но было заметно, а дальше, до самых кистей, красовались бордовые полосы. Значит, хлестал не в полную силу. Это опять вызвало у меня приступ смеха. Я оскалилась и подняла глаза на отца, который, свирепо таращась в ответ, заметно сжимал челюсти. — Вы уверены, господин Отани, что я ваша дочь? Почему-то на этих словах мама, которая все еще держалась за колени мужа, вздрогнула и оглянулась. Мимолетный страх, промелькнувший в ее глазах, напряг меня. На миг я задумалась, потом осторожно встала, еще раз окинула себя взглядом, подмечая, что платье на плече порвалось, и, открыв дверь, пробормотала: — Больше не связывайтесь со мной. — Эй! — выкрикнул Кей. Теперь я не хотела называть его отцом даже в мыслях, как и эту глупую женщину. — Я оплачиваю твое жилье и учебу, неблагодарная сука! — Кей, прошу, — пробормотала Сабуро. — Она что-то знает… — это было последнее, что донеслось до меня, прежде чем дверь захлопнулась, и я поплелась к станции. Элитный район, хороший дом, две машины. Это все принадлежало родителям, но у меня ничего не было. Прокручивая в голове последние слова матери и тот ее испуганный взгляд, я вдруг осознала, что чего-то не знаю. Это было очевидно. Однако понять, о чем именно шла речь, не удалось. Боль отвлекала. Я пошла прямиком в аптеку, намеренно миновав спуск в подземку. Теперь мне понадобится мазь, а еще в такую жару придется носить одежду с длинным рукавом. Просто отлично. Хорошо, хоть лицо уберегла. С такими мыслями, я добралась до аптеки, купила мазь с охлаждающим эффектом, пластырь, на всякий случай взяла бинты, хотя у меня, кажется, были, и наконец поехала домой.

***

      Глаза Коуске налились кровью. Она смотрела на отчетливые полосы на моих предплечьях, когда мы перед лекцией устроились на запасной лестнице, где мало кто ходил. — На твоем месте я уже планировала бы убийство, — процедила Юми. — Как можно так издеваться над собственной дочерью? Давай расскажем моей маме. Она поможет. — Нет, — ответила я, обтягивая рукава свитшота. Было жарко, но у меня не осталось выбора, кроме как одеться не по погоде. — Справлюсь сама. Тем более кое-что меня заинтересовало, — прибавила себе под нос. — Как знаешь, но я не стала бы тянуть. Что этот сумасшедший может сделать в следующий раз? О! А что насчет того парня? — вдруг встрепенулась Коуске. — Вы так и не встретились? Я отрицательно покачала головой и встала, всем видом подчеркивая, что говорить о нем не намерена. Вскоре мы ушли на лекцию, а после часа, проведенного в одной аудитории, Юми упорхнула на профильное занятие. Я же вновь закончила раньше ее и пошла в библиотеку. Уже через час ко мне присоединилась Коуске. Мы тихо штуридовали учебное пособие, пока свет за окном не стал серо-голубым. Только тогда разъехались по домам. Сейчас, когда солнце зашло, я, на которой была легкая юбка и тонкий свитшот, чувствовала себя комфортно. К тому же, приближаясь к пруду, где, как мне было известно, плавали карпы, я даже сбавила шаг. Этот уединенный уголок по пути к дому был чем-то вроде оазиса в пустыне. Вокруг тянулись кирпичные дома, петляющая полоса асфальта, который еще не остыл после душного дня, а тут — пруд, журчание искусственно созданного ручья, кваканье лягушек и отчетливый запах влаги. К пруду вела усыпанная щебнем дорожка. Туда я и пошла. Села на скамью и, сбросив кроссовки, притянула колени к груди. Пруд окружали раскидистые карликовые деревья и среди них, подобно потерянным душам, кружили золотистые огоньки — светлячки. Картину дополняли сверчки, издавая характерные для лета звуки. Было хорошо. Несмотря на все, что я переживала, этот момент наполнил мою душу терпением и какой-то даже силой. Я не должна сдаваться. Глубоко втянув ароматный воздух — так пахло приближение ночи, — я посидела еще немного и продолжила путь к дому. Улица была тихой. Вряд ли кто-то спал в такое время, но было действительно очень тихо. Казалось, весь Токио опустел. Здание, в котором была моя квартира, выросло из темноты каменным монстром. Кое-где в окнах горел свет. Я открыла дверь небольшого холла, дошла до лифта и, нажав на кнопку, зевнула. На плече висела тяжелая сумка с книгами и тетрадями. Я вскинула глаза к дисплею: пятый, четвертый, третий, второй… Раздался «дзынь» — лифт наконец прибыл. Я жила на пятом. Три квартиры были расположены на приличном расстоянии друг от друга. Каждая с кодовым замком. Комфортно. К тому же сам квартал был неплохим: чисто, не очень далеко от центра и почти рядом с университетом. Тревожность начала подниматься вместе с тем, как я оказывалась все ближе к нужному этажу. Что-то в области живота назрело и готовилось взорваться. Бедра невольно сжались. Я оперлась на перекладину у стены. Опять прошиб холодный пот. Надеясь, что никого не встречу, я сняла свитшот, который, казалось, только раздражал синяки на коже, и осторожно выглянула в коридор. Тишина. Тогда я торопливо направилась к своей квартире, игнорируя тихо хлопнувшую за спиной дверь лестницы, и дрожащими пальцами набрала комбинацию из четырех цифр. Шаги за спиной стали отчетливыми. Теперь уже я не сомневалась, кто пожаловал, к тому же все мое тело стало ватным в один миг. Я не вошла в квартиру — ворвалась с отчаянным стоном, будто готовилась вот-вот умереть, но едва развернулась, чтобы захлопнуть дверь, как та во что-то резко уперлась. Один удар, и я отшатнулась. Попятившись назад, широко распахнутыми глазами уставилась на розоволосого мужчину. Он впился в меня взглядом исподлобья, на ходу снимая пиджак, и захлопнул дверь. Замок автоматически щелкнул. Стало темно. — Уй… ди… те… — промямлила я, наткнувшись на диван, но выросший передо мной мужчина, ни слова не говоря, сорвал с плеча сумку и сразу потянулся к тонкому топу, что был надет под свитшот. — Уйдите, — более резко ответила я, попыталась отмахнуться, но его пальцы сомкнулись на предплечьях, и боль окатила все тело. — Замри, — внезапно мне в рот ударило его дыхание. Сигареты, но отдаленно. Больше был запах лимонного леденца. Я не знала, почему и как, но тело действительно среагировало. Я застыла перед ним, все еще упираясь в спинку дивана, и увидела, как он снимает галстук, за ним расстегивает жилет, а потом, обойдя диван, на стол кладет что-то металлическое. Пистолет? Я шевельнулась — встала к нему лицом. Глаза привыкли к мраку. — Я же сказал, не двигайся, — прозвучал голос, ставший тяжелее, насыщеннее от эмоций, чувственнее. Я не понимала, что делать. Убежать было бы глупо, да и все мое существо тянулось к нему. Это и был тот самый пресловутый инстинкт соулмейта, когда нет сил отказать. Все ниточки вели к этому мужчине. Весь его облик, запах, каждое движение сводили с ума. Я закрыла глаза, сопротивляясь разумом, но от этого кожа стала настолько горячей, что сомненией не осталось — вновь поднялась температура. — А сейчас, — Санзу встал передо мной, будучи в одних только брюках, и, рывком развернув к дивану, толкнул меня так, чтобы теперь я оперлась на руки, — сделаем то, что должны. Ты поступила глупо по отношению к своему истинному, — говоря это, Харучиё снял с моего оцепеневшего тела сначала юбку, потом трусы, затем спустился вниз и освободил ноги от кроссовок и носков. — Пожалуйста… — зашептала я, ощущая, как по виску скатывается капля пота. — Пожалуйста… прошу… — О чем ты просишь, Рейна? — проведя языком по моему бедру, пробормотал Санзу, и лихорадочно большими пальцами нащупал промежность, а затем, растянув ее пальцами, прижался губами к входу, что был уже влажным. — Невероятно, — добавил он, впиваясь ртом все сильнее, и от этого острого ощущения у меня перед глазами заплясали белые круги. — Стоило того, чтобы издеваться надо мной? — прибавил Санзу, введя большой палец, подвигал им внутри, пробуждая мышцы, которые сразу содрогнулись, и выпрямился. — Я не буду тянуть, Рейна, ты и без этого доставила мне массу проблем. Конечности едва меня держали, и я собралась было опуститься на диван, но Харучиё поймал за бедра и дернул обратно. — Даже не думай. Никакого комфорта. Только… — звякнула пряжка ремня, — секс. — Зашуршала упаковка презерватива. — Животный секс. Ты сама это выбрала. Злость бурлила в нем. Я понимала, он наверняка почувствовал весь спектр эмоций, что довелось мне прожить в момент стычки с отцом, и вряд ли ему это понравилось: страх, тревога, боль. Сейчас он походил на отчаявшегося хищника, которому нанесли рану, и он готов был порвать обидчика. Но обидчика здесь не было. Была только я и, казалось, он хотел порвать меня собственными руками. Первый толчок, медленный и неглубокий, тотчас же, как током, прошил мне позвоночник. Я тяжело простонала и упала лицом в подушку дивана. Это было нечто совершенно новое. Оно окатило меня, словно кипятком, вызывая по всему телу мурашки и пульсацию между бедер. Наша связь. Она причиняла боль. Вероятно, нам одновременно стало дурно. Причем до того дурно, что Санзу стиснул зубы и, наклонившись ко мне, процедил: — Сейчас сдохну… У меня были примерно такие же мысли. Я дернулась несколько раз, не осознавая, что это оргазм от одного только толчка, но хуже было то, что происходило между нами на незримом уровне. Наш запах стал одним целым. Санзу двинулся снова и, как только вошел до конца, я зарыдала от удовольствия. Ноги не выдержали напряжения. Подкосились. Однако Харучиё, не позволяя мне ускользнуть, подхватил поперек туловища и, толкнув так, что я упала на живот, устроился сверху. Одна моя нога соскользнула с края дивана, тем самым позволяя Санзу толкнуться снова, опять глубоко, но ему было этого мало. Видимо, инстинкты требовали полного соединения с соулмейтом, так чтобы тела взмокли и под конец этого действа остались выжатыми, как лимон. Я в такт толчкам вскрикивала в подушку, пока Санзу на мне монотонно двигал бедрами. Пот с его лица капал мне на спину. Его дыхание щекотало влажную кожу. Харучиё был неумолим. Он не сбавлял ни темпа, ни силы фрикций долго, до того долго, что я, пребывая на грани обморока, потеряла счет своим оргазмам. Связь все стремительнее крепла, завязывалась в узел и обещала затянуться до того плотно, что никто не сможет потом ее разорвать. Это было страшно, сладко, опасно, неизбежно, хорошо, горячо и горько. Даже то, как Санзу грубо держал меня за шею, вдавливая в подушку, почти лишая кислорода, как потом сел и подтянул мой зад к себе, как встал за спиной на колени, как стал вбиваться еще мощнее, словно хотел вытрясти всю душу — все это моим затуманенным разумом воспринималось, как самое восхитительное, что могло со мной случиться. Сейчас я не соображала. Была только одна цель — получить от этой связи все, что только можно. И я получала. Получали оба. Полная физическая совместимость, как пазл, который сложился идеально. Что могло быть лучше этого? Разве что совместимость и духовная, но… Это происходило всю ночь. Перерывы. Перекус. Попить воды. Покурить. И снова Санзу был со мной. Я несколько раз теряла связь с реальностью. Даже когда сидела на нем сверху, не всегда могла включить рассудок. К тому времени как небо на востоке стало окрашиваться в розоватый, а гостиная, превратившаяся в нечто невообразимое, обрела более четкие очертания, Харучиё наконец приглушил свой гнев. Он курил, выйдя на небольшой балкончик, и, стоя там совершенно голым, смотрел куда-то за горизонт. — Кто это сделал? — позже одеваясь и разглядывая меня, лежащую на диване, спросил он. Я тяжело приподняла веки и снова закрыла глаза. — Кто сделал, я тебя спрашиваю, — нетерпеливо повторил Санзу. — Тебе испортили вид. — Пройдет, — шепнула я, не имея сил прикрыть голое тело. — Ладно. Но впредь не допускай подобного. Мое должно быть в безопасности. «Мое». Я наконец сфокусировала на нем взгляд. Пусть мы заглушили боль, и теперь оба выглядели умиротворенными, отношение Санзу ко мне, как к вещи, вызывало отторжение. Я села, с трудом подавив стон боли — поясница болела — и потребовала: — Не приходи больше. Оно вырвалось само. Я не думала, что буду реагировать на этого мужчину так импульсивно, но дернула головой, когда он поймал меня за подбородок. Повторив этот жест вновь, Санзу все же сдавил мою челюсть пальцами и, наклонившись ближе, сверкнул зелеными глазами, переполненными острыми осколками льда. — Где твои манеры, Рейна? Я не позволял говорить со мной в таком тоне. Еще увидимся, но на этот раз ты придешь сама. Поняла? Жду тебя в Омуте завтра после восьми вечера. И прошу, не заставляй меня искать тебя снова. Мое терпение не безгранично. Он отпустил, а я потерла место, где были его пальцы. Кожа горела. — Для вас нет ничего святого… — прохрипела я севшим голосом. Санзу застегнул ремень брюк и, сунув пистолет за пояс, поднял с пола пиджак. — Да. Это так. Но у тебя есть шанс остаться живой, если будешь меня слушаться. — Убить соулмейта не получится, господин, — скривила губы я. — Вы умрете от боли. Однако на мои слова Харучиё неожиданно улыбнулся. Ткнув сигарету в зубы, он покачал головой, как бы говоря, ну ты и дура, и пошел к двери. — Как хорошо, что мне похуй, — махнул он на прощание и ушел. Я, вновь уловив пульсацию в солнечном сплетении, поняла — теперь это что-то вроде вечной печати, которая скрепила наш «союз» на природном уровне. Боли такой, какой она была до встречи с соулмейтом, уже не ощущала, но чувство, что теперь я не одна, а чья-то, кому-то принадлежащая, стало ясным и четким. Оно было нерушимым. И если попытаться сломать «печать»… — Будет очень больно, — сама себе ответила я и еще раз оглядела беспорядок, царящий в гостиной. — Боже, ну почему он?