Глава 5. Среда

Среда — 2 дня до гона *** Лайфхаки для самостоятельного переживания гона 3. Запасись перекусами. Серьёзно, поверь. В первые два дня у тебя не останется ни сил, ни желания даже дойти до кухни, не говоря уже о том, чтобы что-нибудь приготовить. В идеальном мире у каждого из нас был бы партнёр, который спокойно взял бы на себя готовку и кормил бы нас в такие дни, но, как ни печально, далеко не всем выпадает такая удача. Поэтому лучше заранее подготовь что-нибудь простое: крекеры, бутылки с водой, какие-нибудь консервы. В этот период тебе будет совершенно безразлично, насколько это вкусно, сколько там калорий или соответствует ли всё это твоим обычным привычкам в питании. Ты просто будешь голоден — почти постоянно — и единственное, что действительно будет иметь значение, это получить достаточно энергии, чтобы банально не упасть в обморок. *** Ты рассеянно листаешь ленту на телефоне, подыскивая плейлист для пробежки, когда в кухню заходит Чан. Заметив тебя, застывшую в дверном проёме, он чуть притормаживает, будто на мгновение растерявшись. — О… э-э, привет. Ты поднимаешь взгляд, вытаскиваешь один наушник из уха и улыбаешься. — Привет. Доброе утро. — Доброе утро, — бормочет Чан, проходя мимо, и его взгляд почти сразу же ускользает в сторону — он слишком сосредоточенно рассматривает дверцу холодильника, словно там внезапно появилось что-то невероятно интересное. Ты изо всех сил стараешься не напрячься, когда он оказывается совсем рядом, и знакомый тёплый, пряный запах на мгновение окутывает тебя. Всё в порядке. Как обычно. Ты умеешь держать себя в руках и не погружаться в фантазии о том, чтобы переспать с ним — и сама по себе эта мысль уже кажется небольшой победой. Конечно, дело не только в поразительной силе воли. За последние сорок восемь часов перед началом гона обоняние у альф всегда немного притупляется — странная эволюционная особенность, которую учёные пытаются объяснить уже не одно десятилетие. Некоторые считают, что это разновидность защитного механизма: способ уберечь организм в тот момент, когда он находится на финальном этапе подготовки. Другие же предполагают, что всё связано с поиском партнёра. Альфы, мол, находят себе пару в первые дни повышенной чувствительности, после чего постепенно успокаиваются и уже не стремятся спариваться со всеми подряд по мере приближения брачного периода. Разумеется, подобные теории только подливают масла в бесконечные академические споры о том, являются ли альфы и омеги по своей природе моногамными или полигамными существами — тема, способная разгореться в настоящую научную войну. Как бы там ни было, лично ты просто благодарна за эту короткую передышку. Честно говоря, ты не уверена, сколько ещё сердечных приступов, вызванных запахами окружающих, смогла бы выдержать. Джисон, сидящий за столом, допивает уже вторую чашку кофе. Волосы у него взъерошены после сна, а взгляд всё ещё немного сонный. Увидев Чана, он лениво улыбается. — Эй, ты готов к сегодняшнему дню? Ты с любопытством переводишь взгляд с одного на другого. — А что сегодня за день? — У меня встреча с научным руководителем, — объясняет Чан, открывая холодильник и доставая пакет апельсинового сока. В его голосе слышится напряжение, и это напряжение ещё заметнее в том, как он наливает сок в стакан. Бейсболка натянута так низко, что закрывает почти половину лица. — Мы будем говорить… ну, ты понимаешь. О песне. — Это отличная песня, — уверенно заявляет Джисун. — Твоему научному руководителю она точно понравится. Чан равнодушно пожимает плечами и делает глоток сока. Это уже прогресс. Ещё совсем недавно он бы немедленно выдал привычное: «Нет, она ужасна. Зачем я вообще занимаюсь музыкой? Я полный отстой». Но даже такое сдержанное пожатие плечами всё равно кажется недостаточно оптимистично. Ты поддерживающе киваешь. — Я тоже так думаю. Чан недовольно морщится. — Ты вообще-то даже не слышала эту песню. — Я доверяю суждению Джисона. Джисон немедленно надувается. — А где было это доверие в прошлом месяце, когда я поспорил, что смогу сделать сальто назад с кухонной столешницы Ли Дэви? — Я немного отвлеклась, — спокойно отвечаешь ты. — Мой идиот-сосед по квартире как раз пытался сломать себе шею из-за глупого пари. — Ты что пытался сделать? — немедленно спрашивает Чан, и в его голосе появляется тот самый до боли знакомый «отцовский» тон. Джисон корчит гримасу, уткнувшись в свою чашку кофе, и что-то неразборчиво бормочет. Чан переводит взгляд на тебя — и почти сразу же резко отводит его в сторону. — Ты… э-э… ты сегодня идёшь в спортзал? Его голос звучит странно. Чуть хрипло, словно у него першит в горле. На секунду ты даже думаешь предложить ему чай, но почти сразу отказываешься от этой идеи. Он уже налил себе сок. — Не совсем в спортзал, — мягко объясняешь ты. — Замкнутые пространства, куча людей, все потные… сам понимаешь, сейчас это не самая удачная идея. До гона остаётся всего два дня, и ты отчётливо это чувствуешь. Ощущение под кожей давно превратилось в постоянный гул — тихий, навязчивый фон, который не покидает тебя ни на секунду. И снова возвращается голод: несмотря на омлет на завтрак и два протеиновых батончика, чувство насыщения так и не появляется. Щёки Чана слегка розовеют. — Понятно… Тогда зачем эта форма? Ты удивлённо смотришь на себя, будто только сейчас вспоминаешь, что на тебе спортивные леггинсы и спортивный бюстгальтер. — А, это… я решила пробежаться. Попробовать немного снять напряжение. — Напряжение? — Джисон хмурится, окидывая тебя внимательным взглядом. — Ты не выглядишь особенно напряжённой. — Вчера я тоже так думала, — вздыхаешь ты. — А потом… ну, знаешь… я спросила какого-то случайного альфу, не хочет ли он заняться сексом в туалете библиотеки. И решила, что это, пожалуй, не самый здоровый способ справляться со стрессом… Тебя прерывает громкий кашель. Чан, прикрыв рот рукой, чуть ли не сгибается пополам. — П-прости… что? Во рту у тебя немного пересыхает, но ты всё же стараешься говорить спокойно. В конце концов, в этом нет ничего постыдного. Логически ты понимаешь, что подобные импульсы — часть процесса, и ещё несколько недель назад даже не стала бы особенно переживать по этому поводу. — Просто… феромоны, — объясняешь ты непринуждённым тоном. — Я извинилась. Всё нормально. Чан, судя по всему, не слишком успокаивается. Его губы чуть приоткрываются — невозможно понять, собирается ли он что-то сказать или просто делает глубокий вдох, но в этот момент вмешивается Джисон. — И он согласился? — с живейшим интересом спрашивает он, широко распахнув глаза. Ты моргаешь и медленно поворачиваешься к нему. Твой рот открывается и закрывается снова, потому что, если честно, даже у тебя самой нет однозначного ответа. — Ну… — осторожно начинаешь ты. — Он, кажется, был немного заинтересован… пока не убежал. Джисон мгновенно разражается громким, искренним хохотом. Чан же, напротив, молча смотрит на свой пустой стакан из-под сока чуть дольше, чем следовало бы, и почти небрежно спрашивает: — Кто это был? — Э-э… Ты запинаешься. Чан почти наверняка знает, кто такой Ёнджун — хотя бы через Чанбина, но ты не можешь заставить себя произнести его имя, вспоминая, каким взволнованным и растерянным он выглядел в тот момент. Это кажется слишком личным, слишком интимным, чтобы обсуждать без его ведома. — Просто какой-то случайный парень, — наконец говоришь ты. — Я его не знаю. Взгляд Чана медленно поднимается, и в нём мелькает что-то новое — что-то, чего ты раньше никогда не замечала. И ты сразу понимаешь. Он заметил паузу. Он знает, что ты врёшь. Ты резко выпрямляешься, вставляешь наушники обратно в уши и поспешно бросаешь: — Ладно, я побежала. Увидимся позже. — Эй! Я ещё недостаточно над тобой посмеялся! — жалобно кричит Джисон, когда ты уже выходишь за дверь. — Мне нужны подробности! Что ты вообще ему сказала… Дверь захлопывается прежде, чем он успевает закончить фразу. *** Интересный факт: бегать зимой — ужасная идея. Проходит всего три минуты, и холод уже начинает пробираться под одежду, такой резкий и колючий, что зубы начинают ныть прямо на бегу. Сначала ты просто потеешь — всё сильнее и сильнее, разогреваясь от движения, но мороз никуда не исчезает, и вскоре становится очевидно: теперь пот липнет к коже, остывает на ветру, и это ощущение постепенно превращается в настоящее мучение. Самое неприятное, что остановиться тоже нельзя — стоит замедлиться, и холод накроет тебя мгновенно, ударит ещё сильнее, чем прежде. И всё же у этого есть одно неожиданное преимущество. За последние несколько дней это самый долгий промежуток времени, когда ты вообще не думаешь о приближающемся периоде гона. И уже одно это заставляет признать: возможно, всё не так уж и плохо. На запястье у тебя часы с приложением, которое отслеживает расстояние и темп. И только взглянув на экран и увидев, с какой скоростью ты пробежала первую милю, ты вдруг вспоминаешь о последствиях предгонного периода. Больше выносливости. Больше энергии. На короткое мгновение эта мысль даже радует. Ты всегда была довольно конкурентной по отношению к самой себе, и идея с такой лёгкостью побить собственный рекорд звучит чрезвычайно заманчиво — до тех пор, пока ты не вспоминаешь, почему именно это происходит. Секс. Всё это существует буквально ради секса. Это всего лишь способ, которым твоё тело готовится к тому, чтобы заниматься им как можно чаще в течение короткого, неумолимого всплеска желания. Почему всё в конечном счёте сводится к сексу? Неужели у человечества нет дел поважнее? Может быть, стоит занять принципиальную позицию перед лицом надвигающегося гона. Доказать, что жизнь альфы не обязана вращаться вокруг секса. Показать, что можно жить полноценной, насыщенной жизнью, не превращая гон в физиологическую опору. …Хотя, если честно, секс был действительно замечательным. И тебе он по-настоящему нравился. Получается довольно сложная дилемма. Ты продолжаешь бежать, постепенно ускоряясь, заставляя себя выкладываться всё сильнее, пока лёгкие не начинают буквально кричать от напряжения, а зрение не начинает слегка расплываться. Внутри накопилось так много — слишком много — энергии, которую нужно сжечь, выпустить наружу, вытолкнуть из тела. Время, потраченное на подбор плейлиста, оказывается совершенно бесполезным: сердце колотится в ушах так громко, что музыка просто тонет в этом ритме. Всё тело начинает болеть, но это приятная боль — та самая, что приходит вместе с ощущением освобождения, когда ты доводишь себя до предела. Ты преодолеваешь вторую милю, но вскоре всё-таки сдаёшься. Шаг начинает сбиваться, дыхание сбивается вместе с ним, и ты почти спотыкаешься, переходя сначала на медленный бег трусцой, а затем и вовсе на шаг. Чёрт. Бегать зимой действительно ужасно. Каждая мышца в теле ноет. Тебе приходится полностью остановиться, согнуться, уперев руки в бёдра, и хотя бы на секунду просто попытаться вдохнуть. Дыхание выходит коротким, резким, рваным. Ты закрываешь глаза, стараясь сосредоточиться, замедлить его, привести в порядок. Голова слегка кружится, и ты позволяешь себе на мгновение будто провалиться в полудрёму, пытаясь снова поймать равновесие. Внезапно раздаётся громкий удар. Ты резко открываешь глаза и поворачиваешь голову на звук. Неподалёку стоит омега — высокий, рыжеволосый и довольно симпатичный — который, неловко покраснев, отступает от фонарного столба, в который только что умудрился врезаться, очевидно засмотревшись в твою сторону. Кажется, ты где-то его видела. Может быть, один из однокурсников Джисона… Минги? Что-то вроде того. Его взгляд на мгновение встречается с твоим, и он краснеет ещё сильнее. Почти сразу после этого он резко разворачивается и поспешно уходит прочь, направляясь обратно туда, откуда пришёл. И только в этот момент ты осознаёшь, что всё ещё стоишь, согнувшись. Ты так резко выпрямляешься, что едва не тянешь шею. Ой. Прочистив горло, ты снова начинаешь идти, постепенно восстанавливая дыхание. Стоило остановиться, как мысли тут же возвращаются — целым потоком. Всё, что нужно сделать сегодня, внезапно наваливается разом. Покупка продуктов стоит на первом месте. Завтра будет последний день предгонного периода, а он всегда проходит хуже всего: весь день подташнивает, бросает то в жар, то в холод, и выйти из комнаты становится почти подвигом, не говоря уже о том, чтобы выбраться из дома. Поэтому сегодня обязательно нужно купить всё необходимое — что-нибудь простое, не требующее готовки и способное уместиться в мини-холодильник. А может, стоит немного себя побаловать. Купить что-нибудь вроде бомбочки для ванны или ещё какую-нибудь приятную мелочь — что-то расслабляющее, способное отвлечь от всех этих физиологических неудобств. Твои размышления прерывает настойчивое жужжание телефона. С лёгким раздражением ты достаёшь его из кармана, но, бросив взгляд на экран, вдруг замечаешь кое-что неожиданное. Чан: 1 новое сообщение С тихим вздохом ты разблокируешь телефон. О чём он вообще мог написать прямо сейчас — о чём-то, что не могло подождать до твоего возвращения? Наверняка это из-за Ёнджуна. Ты вспоминаешь его лицо в тот момент, когда солгала, и тот взгляд, которым он на тебя посмотрел. В нём не было ни обиды, ни растерянности — ничего из того, что ты ожидала увидеть. Честно говоря, ты до сих пор не уверена, что именно там было. Наверное… что-то такое, чего ты раньше никогда не видела. Наконец ты переводишь взгляд на само сообщение. Чан: Я очень нервничаю перед этой встречей и даже не понимаю почему. Её ведь даже не будут оценивать или что-то подобное — профессор просто хочет узнать, как у меня идут дела. Ты моргаешь, перечитывая эти слова снова и снова. И где-то глубоко внутри неожиданно поднимается тихое, неловкое чувство вины. Конечно же, он пишет о своей встрече — а ты умудрилась совершенно забыть, что она вообще сегодня. Великолепно. Просто замечательно. Фу, какая же ты ужасная подруга. Ты быстро открываешь диалог и начинаешь печатать. Ты: Я тоже не понимаю, почему ты нервничаешь. Песня ведь ОТЛИЧНАЯ. Ответ приходит почти сразу. Чан: Ты её даже не слышала! Ты невольно улыбаешься. Ты: Санджи бы мне не солгал. Через секунду ты добавляешь ещё одно сообщение: Ты: Но вообще-то мне теперь даже интересно. Короткая пауза. Чан: Она глупая. Ты: Нет, вовсе нет. Чан: В каком-то смысле — да. Ты замираешь. Пальцы зависают над клавиатурой. Ты прекрасно знаешь, что именно хочешь написать, но почему-то внезапно начинаешь сомневаться — словно слова вдруг стали слишком тяжёлыми, слишком личными. Ты сглатываешь и, решительно отмахнувшись от этой нерешительности, всё же печатаешь. Ты: Ты её написал. Значит, она не может быть глупой. Ответа нет. И это начинает действовать на нервы. Ты ведь не написала ничего сентиментального… правда? Ну… ладно, возможно, чуть-чуть. Но это всё равно правда. Может, дело просто в похвале. Чан не очень-то умеет её принимать. Он молчит так долго, что ты уже почти успеваешь полностью восстановить дыхание и собираешься снова перейти на бег, когда наконец телефон вибрирует в руке. Чан: Странно, что я немного нарядился для этой встречи? Ты моргаешь. Нарядился? Чан? Дважды за одну неделю? Это почти рождественское чудо. Может быть, он снова надел тот красивый свитер и… какую-нибудь особенно серьёзную бейсболку. Мысль кажется настолько абсурдной, что ты тихо усмехаешься сама себе. Но смех застывает у тебя в горле, когда ты снова смотришь на экран и понимаешь, что Чан прислал ещё одно сообщение. С фотографией. …Чёрт. На снимке он в рубашке на пуговицах с высоким воротником; верхние две расстёгнуты, и ткань чуть расходится у ключиц. Волосы растрёпаны — но не так, как после сна, а как будто это было сделано специально, аккуратно, почти художественно. Камера поднята чуть выше и наклонена вниз, поэтому он смотрит в объектив снизу вверх, словно прямо на тебя, и в тёмных глазах блестит лёгкое, нервное ожидание — будто он ищет твоего одобрения. А губы… Боже. Эти губы выглядят такими мягкими… Ты спотыкаешься. Нога цепляется за выступающий корень дерева, колено предательски подгибается, и ты едва не падаешь. В последний момент тебе удаётся удержать равновесие — ты взмахиваешь руками, сжимая телефон так крепко, будто он может спасти тебя от гравитации. Господи. Этот человек, похоже, всерьёз пытается тебя убить. Ты несколько секунд просто стоишь на месте, пытаясь понять, что вообще произошло. Как… Как это вообще возможно?.. Тебе приходится остановиться окончательно. Ты отступаешь на шаг и прислоняешься спиной к ближайшему дереву, всё ещё глядя на экран. Итак. Чан — красивый. Наверное, ты и раньше это знала. По крайней мере, на каком-то абстрактном уровне. Ты всегда понимала, что Чан симпатичный — объективно, для других людей. И да, ты знала, что от него приятно пахнет… хотя, если честно, в последние недели почти от всех пахло приятно, так что это уже давно перестало казаться чем-то особенным. Но всё же. Он красивый. Настолько красивый, что одной-единственной фотографии — просто фотографии, без запаха, без феромонов — оказывается достаточно, чтобы заставить тебя стоять здесь, задержав дыхание, с нервно колотящимся сердцем и каким-то странным, непривычным чувством в груди. Ты медленно опускаешь телефон и делаешь глубокий вдох. Ладно. У тебя просто привлекательный сосед по квартире. Ничего нового. Все трое твоих соседей по дому, если уж на то пошло, выглядят гораздо лучше среднестатистического человека. Главное — чтобы это никак не влияло на то, как ты должна относиться к Чану. На то, как общаешься с ним, как ведёшь себя рядом с ним, какие границы между вами существуют. Ты снова смотришь на экран телефона. Теперь это уже кажется чуть легче. Это просто Чан. Чан, который — да, ладно — красивый. Но всё равно Чан. Остаётся только придумать, что ему ответить. Ты перебираешь несколько вариантов ответа, один за другим печатая сообщения и тут же их стирая, меняя формулировки, снова удаляя и начиная сначала. Это оказывается неожиданно сложно. Любой комплимент звучит слишком откровенно, почти неловко — будто ты заигрываешь с ним. Любая шутка, наоборот, кажется грубоватой, словно ты насмехаешься. А меньше всего на свете тебе хочется задеть Чана из-за его внешности, особенно зная, как беспощадно он иногда критикует себя. Невозможно подобрать тот самый тон, который передал бы простую мысль: ты очень привлекательный, но при этом ты мой друг, и я вовсе не пытаюсь к тебе подкатывать. В какой-то момент, поддавшись совершенно нелепому импульсу, ты просто нажимаешь кнопку звонка. Это ужасная идея. По-настоящему ужасная. Но сбросить вызов прежде, чем он ответит, кажется ещё более неловким поступком, поэтому ты остаёшься на линии, слушая, как в динамике тянутся гудки. Чан берёт трубку, и в его голосе сразу слышится удивление. — Привет. — Привет! — отвечаешь ты, немного чересчур бодро. — Разве ты сейчас не должна быть на пробежке? — спрашивает он. Только в самый последний момент ты понимаешь, что он шутит. — Ну… я уже пробежала, наверное, мили две. Это ведь считается приличной пробежкой? — Считается. Повисает короткая пауза. Тебе нужно сказать что-нибудь про его селфи. Что угодно — игривый комплимент, лёгкую подколку, любую фразу, которая прозвучит естественно. — Э-э… ты выглядишь потрясающе. Слова вырываются раньше, чем ты успеваешь их остановить. На другом конце линии наступает такая долгая тишина, что у тебя успевает родиться с десяток фантазий о том, как земля разверзается и милосердно поглощает тебя целиком. А потом Чан тихо смеётся — мягко, немного смущённо, и этот звук оказывается таким неожиданно милым, что все мысли мгновенно вылетают у тебя из головы. — Спасибо, — говорит он. — Я… э-э… старался. — У тебя получилось, — быстро добавляешь ты и, помедлив всего секунду, торопливо меняешь тему: — А когда у тебя встреча? — Уже скоро. Я… вообще-то сейчас стою возле офиса. Кажется, я пришёл немного раньше. — Всё будет хорошо, — автоматически отвечаешь ты, уловив в его голосе лёгкое напряжение. — Как ты и сказал, он ведь просто хочет узнать, как у тебя идут дела, правда? — Да, но… не знаю. Я пробую кое-что новое, экспериментирую, чего раньше никогда не делал. И всё время думаю, что ему это просто не понравится, и тогда придётся всё переделывать заново. — А может, всё будет совсем иначе, — возражаешь ты. — Может, он скажет что-нибудь вроде: «Чёрт возьми, мне безумно нравится это новое звучание!» — …Конечно. — Я, между прочим, уверена, что мой прогноз куда точнее твоего. Могу даже деньги поставить. Чан тихо фыркает. — У тебя нет денег. — Вот насколько я уверена. Я готова рискнуть всем ради такой ставки. Всё у тебя будет прекрасно. И, если уж совсем честно, у него и так всё прекрасно. Более чем. Чан издаёт смущённый стон и поспешно меняет тему — он уже достаточно хорошо тебя знает, чтобы понимать: спорить с тобой бессмысленно. — У тебя есть какие-нибудь планы на сегодня? — Да так… просто купить продукты. Закупиться и… всё такое, — отвечаешь ты немного неловко. На секунду он замолкает, а потом осторожно говорит: — Тогда… оставь вечер свободным. Ты вдруг чувствуешь, как щёки начинают предательски теплеть. — Зачем? — Ну… если ты не против, — отвечает Чан, немного запинаясь, — я думал устроить большой ужин для соседей. Перед тем как ты… э-э… перед тем как тебе придётся… как ты станешь занята. Слово занята в этом контексте звучит более чем уместно. — Звучит очень заманчиво, — говоришь ты, и сама чувствуешь, как улыбка становится шире. — Правда? — в голосе Чана звучит такое явное облегчение, что ты невольно смягчаешься. — Отлично! Я как раз подумал, что давно уже ничего не готовил. Это будет что-нибудь простое… может, спагетти или что-нибудь в этом духе… Ты вдруг замираешь. Подождите. Чан… будет готовить? Чан будет готовить ужин для тебя? От одной этой мысли где-то в груди становится неожиданно тепло, и ты с досадой понимаешь, что никакие усилия не помогают это чувство подавить. Он готовит тебе еду. Он заботится о тебе. О нет. Это ударяет прямо в сердце. Почти на уровне инстинкта — тот самый древний, глубинный отклик, когда омега кормит тебя, заботится о тебе накануне гона. В этом почти нет ничего сексуального; это совсем другое чувство — тихое, тёплое, внутреннее. Ему определённо стоит прекратить делать подобные вещи. Хотя бы ради твоего душевного равновесия. — Тебе что-нибудь нужно из магазина? — спрашиваешь ты, и сама немного гордишься тем, как спокойно и естественно звучит твой голос. — Может, какие-нибудь секретные ингредиенты? — Э-э… вообще-то да, наверное. Я пришлю тебе список сообщением. — Хорошо. — …О! И, э-э, если это не слишком сложно, не могла бы ты ещё взять тот кофе, который я люблю? У меня закончились капсулы. Он называется… — Виттория, да? — перебиваешь ты. На секунду он замолкает. — Да, — наконец отвечает Чан, и в его голосе слышится почти искреннее удивление от того, что ты помнишь название. Конечно ты помнишь. Он пьёт этот кофе каждое утро. Ты уже собираешься оставить всё как есть, но вдруг вспоминаешь слова Минхо вчера вечером — что-то про омег и… кофе. — Быстро же у тебя закончились капсулы, — замечаешь ты, стараясь говорить легко и непринуждённо. — Ты в последнее время много пьёшь кофе. — Э-э… да. Наверное, — отвечает Чан почти бесстрастно. Ты лихорадочно пытаешься придумать продолжение, хоть как-то продвинуть разговор дальше. — Должно быть, он правда вкусный. — Да. Отличный кофе. — Тогда я обязательно куплю. Может, даже попробую. Между вами повисает пауза — длинная, немного неловкая, но в целом вполне привычная. Вы знаете друг друга достаточно давно, чтобы молчание не казалось чем-то по-настоящему неудобным. — Итак… — наконец говорит Чан. Его голос немного меняется: становится мягче, осторожнее, как будто он подбирает слова. — …просто потрясающе? Тебе требуется секунда, чтобы понять, о чём именно он говорит. Ты тихо смеёшься. — Что? Ты хочешь подробный разбор? Может, ещё и письменный отзыв? — Конечно. Конструктивную критику. Можно даже в виде оценки по десятибалльной шкале, — шутит он, хотя в голосе всё равно проскальзывает едва заметная искренность. Ты делаешь паузу. — Легко. Десять из десяти. Чан фыркает, и та осторожная нотка любопытства сразу исчезает. — Ну конечно. Но ты не шутишь. Совершенно серьёзно ты не можешь представить ничего более впечатляющего, чем то, что видишь на фотографии. Ты уверена, что где-то существуют люди красивее — учёные наверняка уже строили по этому поводу теории, но прямо сейчас твоё воображение отказывается их представлять. Потому что улучшать тут, по сути, нечего. — Я сказала то, что сказала, Кристофер. Ты просто великолепен. Чан снова замолкает. Ты сглатываешь — на этот раз тишина ощущается уже совсем иначе, куда менее комфортно. Но прежде чем ты успеваешь что-нибудь сказать, чтобы разрядить атмосферу, Чан вдруг снова заговаривает: — Э-э… тот парень передо мной уже заканчивает, так что… мне пора идти. — О, — ты моргаешь. — Ну удачи. Всё у тебя получится. Он тихо мычит — не так уверенно, как тебе хотелось бы, но и спорить явно не собирается. — Спасибо, что отвлекла меня от всего этого. — Всегда пожалуйста. Я живу ради того, чтобы отвлекать. — Ага. В любом случае, скоро увидимся. Ты успеваешь быстро сказать: — Пока! И он уже вешает трубку, оставляя тебя одну посреди тихого зимнего парка, смотрящую на экран телефона. *** Чан действительно превзошёл сам себя. Стол уже накрыт: аккуратно расставленные миски, приборы, а в центре — огромное блюдо со спагетти болоньезе, от которого поднимается густой ароматный пар. Джисон уже сидит за столом, и ты сразу замечаешь характерное пятнышко соуса в уголке его рта. Впрочем, учитывая, как невероятно пахнет эта паста, трудно его винить за то, что он украдкой успел попробовать немного. Из кухни доносится тихая возня — Чан всё ещё чем-то занят. — Ничего себе! — восклицаешь ты, опускаясь на стул рядом с Джисоном. Голос приходится немного повысить, чтобы тебя было слышно из кухни. — Стол выглядит просто потрясающе! Звуки мгновенно затихают, и через секунду в дверном проёме появляется голова Чана. — Только не возлагай слишком больших надежд, — начинает он немного нервно. — Я, кажется, переварил макароны, и лук нарезал слишком крупно, и… — Извини, я тебя не слышу из-за запаха этого великолепного домашнего ужина, — перебиваешь ты с самым серьёзным видом. Чан застенчиво улыбается. Феликс появляется у него за спиной, ловко обходя его с большой стеклянной миской салата в руках. Ты настолько голодна, что даже вид свежих, хрустящих овощей заставляет желудок предательски заурчать. — Салат сделает всё это полезным, — с важным видом объявляет Феликс, ставя миску на стол и садясь напротив Джисона. — Это наука. — Разумеется, — серьёзно киваешь ты. — Включая чизкейк, — невозмутимо добавляет Джисон. Ты моргаешь, резко вскидывая голову. — Подождите… еще есть чизкейк?! Феликс широко ухмыляется. — Возможно, я заглянул в ту маленькую кондитерскую, где работает Сынмин, и прихватил нам кое-что. Ты тихо стонешь от счастья, закрываешь глаза и откидываешься на спинку стула. — Кажется, я вас всех люблю. Правда. Искренне. — Тебе слишком легко угодить, — фыркает Джисон. — Ничего не могу с собой поделать. Еда — моя слабость, перестань на меня нападать. Почти иронично, что именно в этот момент из кухни выходит Чан, и твой взгляд буквально сам собой поднимается к нему. Он всё ещё в той самой рубашке с фотографии. Волосы по-прежнему уложены в эту аккуратно растрёпанную копну локонов — хотя несколько выбившихся прядей только добавляют образу шарма. И именно тогда ты понимаешь, что на фотографии отсутствовала одна крайне важная деталь его наряда. Джинсы. Причём восхитительно обтягивающие. Тебе приходится почти физически заставить себя не следить за тем, как он проходит по комнате, потому что ты почти уверена: откровенно пялиться на задницу своего соседа по квартире за ужином — это, пожалуй, немного неподобающе. Но чёрт возьми. Ты раньше думала, что у Чана хорошая задница? Чёрт. — Ладно, ребята, — говорит Чан, занимая последнее свободное место за столом, которое, разумеется, оказывается прямо напротив тебя. — Налетайте. Джисон радостно вскрикивает и тут же тянется к блюду со спагетти, нагребая себе в тарелку целую гору. — Наконец-то! Ты почти не обращаешь внимания на разговоры, полностью погружённая в собственные мысли, и начинаешь накладывать себе еду с такой скоростью, что это, вероятно, выглядит немного пугающе. Паста выглядит невероятно аппетитно и пахнет просто божественно. С первого же укуса у тебя вырывается тихий стон удовольствия. Ты сразу же набираешь на вилку ещё, почти не думая, сосредоточившись только на тарелке и жадно втягивая длинные нити макарон. Это так вкусно. Так вкусно — а ты умираешь от голода. Когда наконец удаётся сделать паузу, чтобы вдохнуть, твой взгляд сам собой поднимается к Чану. Губы уже приоткрываются, слова почти готовы сорваться — ты собираешься сказать то же самое, что всегда говоришь в подобных случаях, поблагодарить его своим привычным способом, шутливо признаться в вечной любви. Но в этот момент ваши взгляды встречаются. И слова застывают на языке. Почему-то вдруг становится слишком трудно произнести их именно Чану. Слишком. Поэтому ты просто киваешь ему — благодарно, широко улыбаясь, и снова возвращаешься к своей тарелке, продолжая с энтузиазмом уничтожать ужин. Какой же всё-таки прекрасный вечер. Каждый из вас немного постарался: Джисон сегодня отказался от своей привычной шапки и наконец надел ту дорогую серебряную серьгу-подвеску, которую Чанбин подарил ему на Рождество; Феликс выглядит особенно уютно в мягком кремовом свитере — почти таком же, как чёрный, который Чан надевал на «Кинопонедельник»; а ты сама даже достала один из своих самых нарядных костюмов, который обычно надеваешь только на свидания. Это помогает снова почувствовать себя человеком после нескольких дней, проведённых в плену собственных низменных, почти животных инстинктов. И потом всегда приятно ощущать себя красивой. Похоже, ты слишком надолго ушла в свои мысли, потому что голос Чана вдруг прорывается сквозь них и возвращает тебя в реальность. — Ты в порядке? — Что? — ты поднимаешь голову и замечаешь в его взгляде лёгкое беспокойство. — Да, всё нормально. Я просто задумалась, как здесь хорошо. Он улыбается тебе, и ты автоматически улыбаешься в ответ, после чего снова возвращаешься к еде. Паста оказывается настолько вкусной, что язык понемногу развязывается, и ты, не удержавшись, добавляешь: — Знаете… это вообще странно похоже на свидание на четверых. Трое парней за столом одновременно замирают. Все три головы поднимаются, и три пары глаз устремляются прямо на тебя. Ты спокойно выдерживаешь их взгляды. Потому что, если честно, ты всё ещё уверена в своих словах. В этом вечере действительно есть какая-то странная атмосфера свидания. От нарядов до домашнего ужина — всё складывается в это ощущение. — Но хорошее свидание, — добавляешь ты вслух. — Знаете… шестое или седьмое. Когда вся неловкая часть знакомства уже позади, и можно просто сидеть, болтать и приятно проводить время. К твоему удивлению, это нисколько их не успокаивает. Они продолжают смотреть на тебя ещё пару секунд, пока Феликс наконец тихо не произносит задумчивое «хм» и не возвращается к своей тарелке. Джисон же негромко стонет себе под нос: — Кажется, у меня никогда не было шестого свидания. — Очень рекомендую, — серьёзно отвечаешь ты, обводя взглядом комнату. — Обычно они выглядят примерно так, только, знаешь, с поцелуями. Чан внезапно давится пастой, резко отворачивается и тянется за стаканом воды. Джисон, похоже, серьёзно обдумывает сказанное, а потом морщит лоб. — Но тогда ведь нужно избегать чеснока и всего такого? Звучит довольно скучно. Феликс невозмутимо вставляет: — Нужно просто найти человека, которому всё равно, если у тебя изо рта пахнет чесноком. Ты драматично вздыхаешь. — Ах, мне невероятно повезло. Дай знать, если когда-нибудь найдёшь такого человека для меня, Джисони. Джисон сжимает губы, и уголки его рта подозрительно приподнимаются. — Не знаю… но один вариант я, кажется, могу вспомнить. — Ого, эти спагетти просто невероятные, — внезапно перебивает Чан. — Давайте быстрее ешьте, пока всё не остыло. Повторять не приходится. Похоже, предгонный голод наконец окончательно берёт своё, потому что ты съедаешь почти половину блюда практически в одиночку, накладывая порцию за порцией. Лишь где-то на середине четвёртой ты наконец замедляешься: усталость начинает подступать, а желудок, похоже, наконец-то признаёт себя сытым. — Так вкусно… — бормочешь ты, ослабляя хватку на вилке. — Просто безумно вкусно. Остальные тоже выглядят довольными, молча доедая последние кусочки болоньезе. — Спасибо, хён, — говорит Джисон, губы у него испачканы соусом. — Да, спасибо, — добавляет Феликс, легко толкая Чана плечом. Чан смотрит на вас троих и улыбается — видно, как сильно его радует ваша реакция. — Я рад, что вам понравилось. Хотите, принесу чизкейк? Джисон сразу морщится, и даже твой желудок, который всё ещё пытается справиться с тем огромным количеством пасты, что ты умудрилась съесть за столь короткое время, возмущённо протестует. — Может… через час, — вздыхает Джисон. — Мне кажется, я сейчас лопну. — Хорошо, — кивает Чан и потягивается, вытягивая руки над головой. Твой взгляд, конечно же, совершенно случайно не задерживается на том, как при этом рубашка натягивается у него на груди. — Тогда я пока начну мыть посуду. — Я помогу, — весело говоришь ты, поднимаясь и беря свою тарелку. Чан моргает. — Тебе не обязательно… — Знаю. Но я хочу, — пожимаешь ты плечами, одновременно подхватывая и тарелку Джисона. Вы вдвоём собираете посуду и уносите её на кухню, а двое младших соседей благодарят вас и быстро исчезают — скорее всего, отправляясь играть в видеоигры, пока в желудке снова не появится место для чизкейка. Чан аккуратно снимает с левого запястья тонкий серебряный браслет, чтобы не повредить его во время мытья посуды, кладёт его на столешницу и открывает кран. Вы быстро находите удобный ритм: он моет, ты вытираешь и складываешь посуду. Первые несколько минут проходят в тишине, пока вы разбираете грязные тарелки и кастрюли. Тишина получается почти уютной. Но ты замечаешь, что взгляд снова и снова невольно возвращается к нему. Чан сосредоточен на раковине, вокруг никого нет, и поэтому отвести глаза оказывается неожиданно трудно. — Кстати, ты сегодня очень хорошо выглядишь, — говоришь ты наконец, не сумев сдержаться. Уголки губ Чана чуть приподнимаются. — По-моему, ты уже это говорила. Но спасибо. Ах да. Тот телефонный звонок. По какой-то необъяснимой причине ты чувствуешь, как щеки начинают теплеть. — Ну… решила повторить, — неловко объясняешь ты. — Ты обычно не носишь ничего такого, поэтому… не знаю, решила сказать, пока есть шанс. Чан опускает взгляд на свою одежду, и тебе совсем не нравится тот критический, оценивающий взгляд, которым он рассматривает собственный наряд. — Да… я, наверное, просто не люблю слишком обтягивающую одежду. — Почему? Он поднимает глаза, будто собирается что-то сказать. Губы приоткрываются, но через секунду он просто закрывает рот и отворачивается. — Просто не моё, — тихо говорит он. — Не в моём стиле. — Ну ладно. Это по-настоящему удивительно. Потому что Чан выглядит потрясающе. Без всяких оговорок. Ты изо всех сил стараешься держаться уважительно, но, чёрт возьми, эти джинсы… Они сидят на нём так плотно, будто их буквально нарисовали поверх тела — подчёркивают бёдра и линию ягодиц до неприличия идеально. Чёрт. Он ведь стоит прямо здесь. На расстоянии вытянутой руки. Стоит лишь немного пошевелить ладонью — и можно будет обхватить его, почувствовать под пальцами плотную ткань, увидеть, как он смутится и покраснеет, если ты вдруг сожмёшь сильнее. Это ведь вполне могло бы случиться. Можно просто сделать вид, что ты стряхиваешь что-то с его джинсов. Может, ему даже понравится. Может, он попросит повторить. От этой мысли ты замираешь. Затем глубоко вздыхаешь, чувствуя раздражение на саму себя. Вот и оно. Ты всё гадала, когда же снова проявятся эти проклятые альфа-инстинкты, которые всегда так странно обостряются рядом с Чаном. Потому что нет. Нет. Нельзя просто схватить соседа по квартире за задницу. Серьёзно. Хватит уже пялиться на задницу своего соседа по квартире. Ты заставляешь себя сосредоточиться на мокрой посуде, которую Чан передаёт тебе одну за другой, и начинаешь вытирать её быстрее, стараясь не оставлять разводов. Постепенно ты входишь в ритм, немного успокаиваешься, движения становятся автоматическими. — Кстати, как прошла встреча с научным руководителем? — с любопытством спрашиваешь ты. Чан с трудом сдерживает довольную улыбку, хотя всё ещё пытается выглядеть сосредоточенным на тарелке. — Ему понравилось. Он предложил пару мелких правок, но… да. Ему правда понравилось. Намного больше, чем я ожидал. Ты широко улыбаешься и слегка толкаешь его локтем. — Видишь? Я же говорила. — Да, — тихо отвечает Чан. — Ты говорила. Снова наступает тишина. И ты невольно замечаешь, что он ни разу не посмотрел на тебя — всё время передаёт посуду, глядя куда угодно, только не прямо в глаза. Это заставляет внутри неприятно сжаться. В конце концов ты понимаешь: нужно что-то сказать. Просто чтобы избавиться от этого странного, тянущегося чувства вины. — Слушай, я знаю, что за последние пару дней произошло всякое. И я хочу извиниться. Чан резко поворачивается к тебе, удивлённо моргая. — Что? — Ну… если я… — ты запинаешься, потому что совершаешь ошибку и смотришь ему прямо в глаза, и на секунду мысли просто отключаются. Потому что… ух. — В общем… если я заставила тебя чувствовать себя некомфортно. Чан хмурится. — Тебе не нужно извиняться. Я знаю, что периоды гона тяжёлые. Если они хоть немного похожи на периоды течки, то понятно, что биология заставляет тебя делать вещи, которые ты обычно не делала бы. Ты не можешь себя контролировать. Ты сглатываешь. — Нет. Конечно, инстинкты есть инстинкты, но это всё равно не оправдание. Я должна была лучше держать себя в руках. Прости. Взгляд Чана вдруг меняется. Ты невольно задерживаешь дыхание. Он становится глубоким, серьёзным — почти болезненно внимательным. Такой взгляд ты видела всего несколько раз. Последний — в ту ночь, когда ты рассталась с последним парнем, и он нашёл тебя на диване, когда ты тихо плакала в одиночестве. Чан быстро отворачивается, снова сосредотачиваясь на тарелке в руках. Он рассеянно проводит пальцем по краю, наблюдая, как мыльная пена медленно стекает вниз. — Тебе не за что извиняться, — повторяет он, прочищая горло и снова опуская тарелку в воду. Ты остаёшься немного растерянной. Потому что… если бы ты не знала его так хорошо, ты бы сказала, что Чан расстроен. И ты понятия не имеешь почему. Ты это сделала? Он расстроен из-за тебя? Нужно как-то это исправить. Первая пришедшая в голову мысль вырывается сама: — Я говорила с Чанбином. На этот раз Чан действительно смотрит на тебя — и выглядит совершенно сбитым с толку. — А? С Чанбином? — На днях. Когда мы ели ттокпокки. Он упомянул, что ты спрашивал его, как можно облегчить мне жизнь перед гоном. — О! Я… — Чан запинается, слова путаются. — Я просто хотел… я… э-э… Он несколько раз начинает фразу заново, и кончики его ушей медленно розовеют. Ты мягко улыбаешься. — Спасибо. Чан моргает, словно не знает, что на это ответить. — Я, наверное, сейчас расплачусь, — предупреждаешь ты, стараясь сохранить лёгкость в голосе. — Просто… я немного параноидально переживала из-за всего этого. Из-за того, как это повлияет на тебя. И когда я узнала, что ты пытаешься обо мне позаботиться… не знаю. Меня это очень тронуло. Чан смотрит на тебя почти возмущённо. — Конечно, я пытаюсь. А как иначе? Ты долго смотришь на него. Внутри поднимается целый вихрь чувств — благодарность, нежность, смущение, что-то ещё, чему ты даже не хочешь давать имя. И наконец ты решаешь, что один раз можно позволить себе чуть-чуть поддаться. — Так что… думаю, я сейчас тебя обниму, — честно предупреждаешь ты. Ты даёшь ему возможность остановить тебя, если ему это не понравится. Потому что ты прекрасно помнишь, чем закончились ваши последние объятия. Но Чан лишь тихо кивает и раскрывает руки. — Меня это устраивает. Ты невольно улыбаешься, шагаешь вперёд и обнимаешь его. У самого уха слышится приглушённый вздох — от неожиданности Чан на мгновение теряет равновесие, когда ты наваливаешься на него чуть сильнее, чем собиралась, но почти сразу приходит в себя и обнимает тебя в ответ. И это удивительно приятно. Никакой неловкости, никакого странного возбуждения, ничего из того, чего ты так опасалась. Всё оказывается гораздо проще и теплее — как объятия с по-настоящему близким человеком. Они мягкие, уютные, немного трогательные, и в них есть что-то тихо утешающее. Ты расслабляешься, прижимаясь к его груди, довольная тем, что можно просто стоять так и наслаждаться его теплом. Для омеги Чан довольно широк в плечах — почти как Чанбин, и ты знаешь, что некоторых альф это могло бы смутить. Такие альфы, по-твоему, просто идиоты. Потому что в его объятиях ты чувствуешь только спокойствие и безопасность. Его дыхание медленное и ровное, и одного этого тихого ритма достаточно, чтобы внутри всё постепенно успокоилось. Его шея остаётся запретной территорией — ты больше не собираешься повторять ту ошибку. Но позволяешь себе уткнуться лицом в его грудь, не столько прижимаясь, сколько просто желая быть чуть ближе. Ткань его рубашки мягко касается щеки. Когда ты вдыхаешь, улавливаешь знакомый запах — но он немного изменился. Пряные ноты всё ещё на месте, однако сладость стала заметнее, а кокос звучит чуть ярче, мягко обволакивая эту пряность. Это приятно. Это… Чан внезапно отстраняется. На секунду внутри вспыхивает тревога — неужели ты опять что-то сделала не так? Может, снова слишком приблизилась к его шее? Но нет. Этого просто не могло произойти. Ты прекрасно помнишь, как держалась на расстоянии; на челюсти всё ещё ощущается твёрдый отпечаток пуговицы его рубашки. К тому же сам Чан не выглядит смущённым. Он просто отворачивается обратно к раковине и негромко прочищает горло. Ты тоже возвращаешься к своему занятию, берёшь полотенце и начинаешь тщательно вытирать стакан, пытаясь заодно собрать разбежавшиеся мысли. — Со мной всё будет в порядке, — говоришь ты, внимательно рассматривая стекло на свет, чтобы не осталось ни одного следа. — Ну… со всей этой историей с гоном. Конечно, переживать его в одиночку бывает непросто, но это не опасно. Пара дней — и всё снова придёт в норму. Чан не отвечает сразу. Он просто стоит, глядя куда-то перед собой. Губы на мгновение приоткрываются, затем он сглатывает и наконец произносит, и голос его звучит чуть напряжённее обычного: — Значит, ты всё равно собираешься проходить через него одна? — Ну… да? — ты слегка пожимаешь плечами. — Так и было задумано. — А, — тон Чана остаётся почти нечитаемым. Он тихо откашливается. — Можно… задать тебе личный вопрос? Ты хмуришься, но киваешь. — Да, конечно. Чан смотрит прямо на тебя. — Почему ты переживаешь этот период одна? Вопрос повисает в воздухе, и тишина после него кажется неожиданно тяжёлой. Ты не сразу находишься с ответом. Самый очевидный вариант приходит в голову мгновенно: потому что я рассталась со своим парнем, Кристофер. Но вслух это звучало бы слишком резко, почти грубо — особенно если учесть ту неуверенность, которая читается сейчас на его лице. И ты колеблешься. Наверное, это заметно, потому что Чан тихо продолжает, словно стараясь объяснить свою мысль: — Я знаю, что ты не хочешь просить незнакомца, но я знаю альф, которые обращались за помощью к друзьям. Просто чтобы не проходить через гон в одиночку. Ты моргаешь. Потому что знаешь: среди альф у Чана есть ровно один человек, с которым он настолько близок, чтобы обсуждать подобные вещи. Значит Чанбин. Ого. Похоже, с Чанбином ещё предстоит серьёзный разговор. Невольно возникает вопрос — а кого он сам просил о помощи? — Так что если ты переживаешь, что у тебя нет такого варианта… — продолжает Чан мягче, — не стоит. У тебя есть люди, которым ты небезразлична. Снова наступает пауза. На этот раз она настолько плотная, что кажется почти осязаемой — словно давит на грудь, выталкивая воздух из лёгких. Ты сглатываешь. — Например? Чан замирает. И снова смотрит на тебя тем самым взглядом — напряжённым, уязвимым, слишком честным. Молчание между вами тянется мучительно долго, будто растягивается в бесконечность. Но в какой-то момент он просто слегка пожимает плечами и улыбается — лёгкой, почти беззаботной улыбкой. — Много людей. Думаю… тебе самой решать, кому ты готова доверять. Ты чувствуешь себя немного потерянной — словно шла по знакомой тропе и вдруг пропустила важный указатель, а теперь вынуждена торопливо возвращаться назад, пытаясь снова найти дорогу. Чан же, наоборот, выглядит совершенно спокойным, будто сказал всё, что хотел, и уже закрыл для себя эту тему. В этот момент у тебя громко урчит живот. И это неожиданное, почти комичное напоминание о реальности приносит странное облегчение — как будто кто-то на секунду выключил весь хаос мыслей в голове. Ты оглядываешься на холодильник. — Знаешь… кажется, мне снова захотелось того чизкейка. Чан только улыбается. — Угощайся. Но странное, тяжёлое ощущение в груди не исчезает. Оно остаётся с тобой до самого конца вечера — тихое, тянущее, не дающее покоя. А когда ты наконец ложишься спать, сон приходит далеко не сразу: ты долго ворочаешься с боку на бок, вглядываясь в темноту и пытаясь дождаться того момента, когда мысли наконец отпустят тебя.