Глава 6. Четверг

Четверг — 1 день до гона *** AlphaTrex: борись с тошнотой перед гоном с помощью нашей новой усовершенствованной формулы! Внимание: максимальная дозировка для взрослого человека — одна таблетка 50 мг каждые восемь часов. Употребление алкоголя при одновременном приёме с AlphaTrex повышает риск побочных эффектов. Возможные побочные эффекты включают сонливость, сердечную аритмию, затуманенное зрение, повышение уровня феромонов, затруднённое дыхание, галлюцинации и спазмы конечностей. *** На следующее утро ты просыпаешься и у тебя есть лишь пара секунд — ровно столько, чтобы успеть осознать собственное пробуждение, прежде чем тебя накрывает тяжёлая, почти парализующая волна тошноты. Из груди вырывается глухой стон, и ты невольно сворачиваешься плотным клубком, прижимая колени к груди и терпеливо ожидая, когда это мучительное состояние хотя бы немного ослабнет. Чёрт. Последний день перед гоном. И он всегда проходит именно так — мучительно, изнуряюще, словно тело решило устроить тебе испытание напоследок. Пижама уже неприятно липнет к коже от пота, хотя по телу пробегает мелкая дрожь. Тебе и проверять не нужно, чтобы понять: жар поднимается всё выше, медленно растекаясь по телу. Слабое покалывание под кожей, едва заметное ещё несколько минут назад, постепенно превращается в настойчивый зуд — беспокойный, жадный, словно что-то под самой кожей начинает жить собственной жизнью, пульсируя в такт каждому удару сердца. И, судя по всему, у тебя осталось не больше часа до того, как начнутся судороги. От этой мысли у тебя вырывается тихий всхлип, и ты ещё крепче обнимаешь колени, будто пытаешься удержать собственное тело под контролем. Именно в такие моменты особенно остро ощущается отсутствие омеги — кого-то, кто мог бы просто быть рядом, обнять тебя, осторожно погладить по волосам, тихо сказать тебе что-нибудь успокаивающее и взять на себя заботу, хотя бы на время. Ты крепко зажмуриваешься и тяжело сглатываешь, уткнувшись лицом в подушку. Дыхание сбивается, и тебе приходится сосредоточиться на том, чтобы медленно и глубоко вдохнуть, стараясь унять подступающую панику. Давно уже у тебя не было ничего подобного. Твой бывший, по крайней мере в самом начале, умел справляться с этим удивительно хорошо. Он терпеливо расчёсывал тебе волосы, оставлял лёгкие поцелуи за ухом, осторожно разминал напряжённые мышцы шеи и плеч — и в этих простых, почти незаметных жестах было столько мягкой заботы, что со временем они превратились в отточенное искусство. Но ближе к концу ваших отношений — в тот самый последний, медленно угасающий период — эти мелкие проявления нежности приобрели совсем другой оттенок. Каждое прикосновение, каждый поцелуй словно несли в себе скрытый укол. Посмотри, как я к тебе добр. Посмотри, что я для тебя делаю. Это было продолжением его собственной неуверенности — тихого страха, что ты уже начинаешь искать ему замену. В этом не чувствовалось настоящего отчаяния; возможно, было бы даже легче, если бы всё выглядело именно так — если бы это была уязвимость, о которой можно поговорить вслух, признать её и попытаться разобраться вместе. Но всё выглядело иначе. Скорее это было демонстративное изобилие добрых поступков — щедрых, показных, будто каждый из них должен был стать доказательством, после которого ты неизбежно окажешься ему чем-то обязана. И потому особенно больно ловить себя на том, что начинаешь скучать по этим мелочам. Ты даже не замечаешь, сколько времени проводишь в постели, прежде чем наконец заставляешь себя подняться. Пошатываясь, держась за стену, ты добираешься до ванной — отдельной, необходимой в доме, где вместе живут альфы и омеги и где каждому требуется своё пространство. Едва успев опуститься на колени перед унитазом, ты сгибаешься пополам, сжимая живот в тщетной надежде, что если тебя вырвет, станет хоть немного легче. Но облегчение так и не приходит. В конце концов ты сдаёшься, тяжело выдыхая. Открыв кран, пускаешь холодную воду и пытаешься смыть липкий пот, прилипший к разгорячённой коже. И только подняв взгляд на своё отражение в зеркале, ты вдруг вспоминаешь. Руки всё ещё дрожат, когда ты открываешь аптечку за зеркальной дверцей. Внутри — полупустые пузырьки аспирина, коробки с пластырями и ещё какие-то мелочи, которые ты перебираешь почти вслепую, пока наконец не находишь в глубине знакомый маленький флакон тёмно-синего цвета. AlphaTrex. Одно из самых распространённых средств от тошноты для альф в предгонный период. Ты смутно вспоминаешь, как в прошлом году твой бывший купил его для тебя, когда симптомы накрыли особенно сильно. Тогда ты старалась обходиться без него, насколько это вообще было возможно — препарат считался довольно сильным. Но сейчас, когда рядом никого нет, твоя решимость держаться без лекарств рушится почти мгновенно. Если не воспользоваться им сейчас — когда тошнота становится почти невыносимой и рядом нет ни одного человека, который мог бы помочь пережить этот приступ, — то когда же тогда? Ты всё ещё настороженно смотришь на флакончик, даже когда пытаешься открыть крышку с защитой от детей. Наконец она поддаётся. Ты вытряхиваешь на ладонь одну маленькую таблетку и, прежде чем успеваешь передумать, быстро кладёшь её на язык и проглатываешь, запивая горстью холодной воды из-под крана. Даже этот простой жест заставляет желудок неприятно сжаться. Следующие несколько минут ты проводишь на полу ванной, прислонив голову к прохладному стеклу душевой кабины и терпеливо ожидая, не начнётся ли снова рвота. Чтобы хоть как-то отвлечься, ты берёшь телефон. Несколько коротких видео, лениво пролистанная лента соцсетей — всё что угодно, лишь бы не думать о том, как собственное тело ведёт против тебя тихую войну. Как раз в середине видеоурока о том, как приготовить идеальный сэндвич с расплавленным сыром, на экране всплывает уведомление: в групповом чате накопилось несколько непрочитанных сообщений. Ты ставишь видео на паузу и открываешь переписку. Санджи: Есть чизкейк два дня подряд — это ведь безответственно, да? Чан: да Ликс: нет :) Санджи: Вы не помогаете Чан: Подожди, ты сейчас в кафе, где продают чизкейки? Санджи: Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть. Чан: Можем встретиться? У меня есть час до следующего занятия, и, кажется, я только что закончил трек. Хочешь послушать? Санджи: Зависит от обстоятельств. Ты будешь осуждать меня за мою зависимость от чизкейков? Чан: да Чан: Но я уверен, ты меня простишь. Санджи: …без комментариев Ликс: Конечно, вы должны пойти за чизкейками именно во время моей пары. Серьёзно… Санджи: ой Ликс: Мне нужны друзья получше. Всё, с этого момента я общаюсь только с Сынмином. Санджи: Ха, Сынмин НАМНОГО злее нас. Санджи: Он просто лучше это скрывает, потому что чертовски милый. И, надо признать, в этом есть доля правды: Ким Сынмин действительно каким-то образом умудряется быть одновременно очаровательным и совершенно беспощадным. Но главное, что ты вылавливаешь из всей этой переписки простую, но очень важную деталь. Дом сейчас пуст. Раз все трое ушли, у тебя появляется идеальная возможность в последний раз заглянуть на кухню — прихватить пару закусок из холодильника, утащить лишние одеяла, чтобы подготовиться к грядущему гону… И вдруг твои глаза расширяются от внезапной мысли. Украсть рисоварку. Они ведь не будут против. Это крошечный переносной прибор, почти игрушечный, но во время гона он мог бы сильно упростить жизнь — позволил бы готовить нормальную еду, а не довольствоваться сублимированными пакетами, забитыми солью. Мысль оказывается неожиданно соблазнительной. И, если честно, отрицать её совершенно невозможно. …Да ладно. Ничего страшного. Потом извинишься. С этой мыслью ты медленно поднимаешься на ноги. Колени дрожат так сильно, что на мгновение кажется, будто они просто подломятся под тобой — неуклюже, как у новорождённого оленёнка, который только учится стоять. Всё же тебе удаётся удержать равновесие, и, пошатываясь, ты выходишь из ванной и направляешься в спальню. По дороге машинально натягиваешь поверх пижамы толстовку. На секунду ты даже задумываешься о том, чтобы сменить лёгкие шорты на тёплые спортивные штаны, но почти сразу отбрасываешь эту идею. Слишком много усилий. Сейчас у тебя просто нет на это сил. В коридоре кто-то оставил включённый свет, и когда ты открываешь дверь спальни и выходишь наружу, глаза болезненно реагируют на яркость. Ты несколько раз моргаешь, прикрывая ладонью лицо от резкого света, прежде чем медленно продолжить путь. Ходить оказывается ужасно тяжело. Каждый шаг словно вытягивает из тебя всё больше энергии, и ты не можешь не задаться вопросом, куда делась вся та выносливость, которая была у тебя ещё вчера. Тогда короткая прогулка до кухни не стоила никаких усилий, а теперь одно лишь это расстояние вызывает навязчивую сонливость и почти отчаянное желание просто лечь где-нибудь и уснуть. К тому моменту, когда ты наконец добираешься до кухни, тебе приходится ухватиться за столешницу, чтобы не потерять равновесие — голова неприятно кружится. Чёрт. Это всего лишь предгонный период, а тебе уже хочется расплакаться от усталости. Пару секунд ты просто стоишь, медленно приходя в себя. Этой короткой передышки оказывается достаточно, чтобы потянуться и выключить рисоварку. Ты рассеянно наматываешь шнур на запястье, невольно разглядывая его. При определённом освещении он даже немного напоминает браслет. И он холодный — удивительно холодный — на разгорячённой коже. Это ощущение оказывается неожиданно приятным. …Так, ладно. Тебе действительно стоит взять себя в руки. Рисоварка — есть. Теперь — всё остальное, что может понадобиться в последнюю минуту. Ты открываешь шкафчик и достаёшь запечатанный пакет риса, затем прихватываешь несколько яблок и бутылочку острого соуса — хотя бы для того, чтобы у еды был какой-то вкус. Через секунду тебе приходит в голову ещё одна мысль, и ты быстро добавляешь к своей ноше столовые приборы. С ними, по крайней мере, будет чуть легче заставить себя есть. И только когда ты пытаешься удержать всё это сразу, балансируя предметы в руках, взгляд случайно падает на пару чёрных, слегка потёртых наушников, оставленных на кухонной стойке. Ты узнаёшь их мгновенно. Наушники Чана — ты видела их на нём уже столько раз, что ошибиться просто невозможно. Похоже, он оставил их здесь сегодня утром. Ничего страшного. Потом напишешь ему. В целом ты остаёшься вполне довольна своей добычей. Сделав глубокий вдох, ты собираешься с силами и отправляешься в долгий обратный путь к своей комнате. К счастью, твоя спальня находится на первом этаже, потому что в нынешнем состоянии ты бы совершенно точно не смогла подняться по лестнице. Несмотря на дополнительный вес в руках, всё идёт на удивление неплохо. Ты даже ни разу не чувствуешь, что можешь потерять сознание — хотя, возможно, только потому, что всё твоё внимание сосредоточено на том, чтобы просто переставлять ноги и не уронить то, что несёшь. Ты настолько занята этим, что почти пропускаешь звук поворачивающегося в замке ключа. Осознание приходит лишь тогда, когда входная дверь открывается и до тебя доносится тихое шарканье шагов. Незнакомец? Взломщик? Угроза? Тело реагирует раньше, чем ты успеваешь подумать. Ты мгновенно напрягаешься, мышцы собираются в готовности, и всё внутри подсказывает, что если потребуется, ты бросишься на любого, кто переступит порог — на того, кто посмел вторгнуться в твой дом. Но когда дверь распахивается окончательно, первое, что до тебя доходит, — это запах. И от него у тебя почти подкашиваются ноги. Чан. Чан здесь. …О, чёрт. Чан здесь. Он входит, на ходу проверяя телефон, и поначалу даже не замечает тебя. Но ты видишь тот самый момент, когда до него доходит. Его нос едва заметно дёргается — всего на долю секунды — прежде чем он буквально спотыкается на месте и резко поворачивает голову в твою сторону. Чёрт. Его глаза широко распахнуты, как у оленя, внезапно оказавшегося в свете фар мчащегося автомобиля. Руки слегка дрожат, плечи напряжены. Ты прекрасно понимаешь, что именно он чувствует. Сегодня последний день твоего предгонного периода. И именно в этот день феромоны буквально льются с тебя непрерывным потоком. Это не зависит ни от твоего настроения, ни от самочувствия — неважно, плохо тебе или наоборот. Запах просто есть. Постоянный, густой, насыщенный, словно бесконечный шведский стол, к которому невозможно не потянуться. Ты даже не уверена, какое расстояние сейчас между вами. Пятнадцать футов? Двадцать? Впрочем, это, вероятно, уже не имеет никакого значения, когда вы находитесь в одном замкнутом пространстве. Ты смотришь на него. Чан смотрит на тебя. И вы оба замираете на месте — не приближаясь друг к другу, но и не делая ни шага назад. Ты видишь, как его взгляд медленно скользит вниз, задерживаясь на тебе — он внимательно оглядывает тебя с головы до ног, и, чёрт возьми, ты совершенно ясно замечаешь, как он сглатывает. Где-то глубоко внутри ты понимаешь, что всё это — всего лишь биология. Что на Чана внезапно обрушилась целая волна альфа-феромонов и его реакция вовсе не обязательно отражает то, что он действительно чувствует. Но ты отмахиваешься от этой мысли. Потому что где-то рядом с усталостью и тошнотой в тебе поднимается странное, почти злорадное облегчение: наконец-то кто-то ещё страдает так же, как и ты. Есть в этом что-то почти извращённо-приятное — наблюдать, как Чан пытается справиться с твоим запахом после нескольких дней, в течение которых ты сама изнывала под воздействием его. На долю секунды тебе даже приходит в голову мысль, что, возможно, ему это нравится. Если твой запах так действует на него… может быть, он вовсе не стал бы возражать, если бы ты медленно подошла ближе и очень вежливо попросила составить тебе компанию. Если бы просто свалила всё это нелепое барахло из рук и шагнула вперёд, чтобы обнять его — так же, как прошлой ночью. Если бы стянула эту толстовку и медленно провела губами вдоль его шеи. Если бы запустила пальцы в его волосы и потянула его за собой, обратно в свою комнату — и он бы послушно последовал за тобой, как такой хороший, чёртов мальчик… Ты резко моргаешь, и воображаемая картина расплывается, возвращая тебя в реальность. Чан всё ещё смотрит на тебя. Его взгляд по-прежнему пронзительный, внимательный — но лицо при этом остаётся совершенно неподвижным, почти бесстрастным. В груди вдруг вспыхивает острая, колющая боль. И ты понимаешь, что это страх. Это невыносимо. Находиться здесь невыносимо. Быть рядом с ним — невыносимо. Даже просто думать о нём сейчас кажется невыносимым. — П-прости, я… — слова срываются с губ сбивчиво и почти бессвязно, потому что это всё, что ты вообще способна произнести, прежде чем, пошатываясь, хватаешься за дверную ручку и поспешно скрываешься в комнате, словно за спасительной границей. Ты почти не дышишь, пока дверь за твоей спиной не закрывается. Едва успев поставить рисоварку — на стол, на стул, на пол… ты даже не уверена куда, — ты дрожащими руками добираешься до кровати и буквально заползаешь под одеяло. Ткань мгновенно накрывает тебя с головой, и ты сворачиваешься в крошечный кокон, постепенно пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Но образ Чана — его широко распахнутые глаза, тот момент, когда он увидел тебя и словно втянул твой запах — уже успел отпечататься в твоём сознании так ярко, что теперь никак не исчезает. Под кожей снова просыпается зуд. Ты пытаешься потереть голые ноги о мягкую ткань одеяла, надеясь создать хоть какое-то трение, которое могло бы облегчить это ощущение. Но толку почти нет. Чем ты вообще занимаешься? Что, чёрт возьми, ты делаешь? Нельзя же раздувать из этого проблему… правда? Чан, наверное, сейчас чувствует себя ужасно неловко. Смотрел на свою подругу — и думал о… О чём именно — ты, если честно, даже не знаешь. Может быть, он просто растерялся. Был застигнут врасплох. И если это действительно так, тогда ты должна убедиться, что Чан понимает: всё в порядке. Что ты не собиралась появляться так внезапно. Что такая реакция совершенно нормальна и в ней нет ничего странного. Да. Именно так. С усилием ты выбираешься из своего одеяльного кокона и тянешься за телефоном. Всего одно сообщение. Просто, непринуждённо. Никакой драмы. Ты: Привет. Я не знала, что ты вернёшься так рано. Ты в порядке? Ответ приходит почти сразу, и ты облегчённо выдыхаешь, когда на экране появляется его сообщение. Чан: Да, со мной всё нормально, не волнуйся. Я просто вернулся за наушниками — кажется, оставил их в комнате. Ты: Они на кухонном столе. Я только что их видела. Сквозь дверь до тебя доносятся шаги Чана — он выходит из комнаты и направляется на кухню. Через несколько секунд приходит новое сообщение. Чан: Спасибо :) Ты некоторое время смотришь на короткую строчку на экране, ожидая продолжения. Но ничего больше не появляется. Похоже… вы просто собираетесь полностью проигнорировать то, что только что произошло? Сделать вид, что ничего не было? Ну. Наверное, это нормально. Вы просто проведёте черту и пойдёте дальше. Больше нечего обсуждать. Тебе удаётся убедить себя в этом ровно на три секунды — а потом ты вдруг нажимаешь кнопку вызова. Потрясающе. Тебе действительно стоит что-нибудь сделать со своим контролем над импульсами. Чан отвечает не сразу — чуть дольше, чем можно было бы ожидать, если телефон у него действительно в руке или в кармане. А когда наконец берёт трубку, его голос звучит неуверенно и немного напряжённо. — Привет. — Привет, — отвечаешь ты, и на мгновение между вами повисает неловкая пауза, потому что ты внезапно понимаешь, что понятия не имеешь, как продолжить разговор. Кажется, за последние месяцы ты уже слишком много раз извинялась перед Чаном, и меньше всего сейчас хочется снова всё испортить. — Просто… кое-что только что произошло. — Да, похоже на то. — Мы могли бы это обсудить, — осторожно предлагаешь ты, пытаясь вспомнить слово из статьи о межгендерных отношениях, которую читала всего пару недель назад. — Ну… как бы… дестигматизировать всё это. Мне кажется, это был бы… не знаю… разумный шаг. — Могли бы, — соглашается Чан, и его голос при этом звучит гораздо спокойнее и естественнее твоего. После короткой паузы он добавляет: — Но… ты правда хочешь об этом говорить? Ты действительно хочешь обсуждать это в мельчайших подробностях? Разбирать по секундам, какое воздействие оказал на тебя запах Чана? Пытаться объяснить тот самый взгляд, которым он посмотрел на тебя, когда впервые заметил? Признаться вслух, что в ту секунду тебя буквально накрыло — что воображение унесло тебя в безумную, головокружительную фантазию, где ты грубо хватаешь его за руку и тащишь обратно в свою комнату? — Не совсем, — наконец отвечаешь ты. Слова звучат коротко и неловко. — Но… э-э… В памяти всплывает разговор с Чанбином. То, как серьёзно и искренне он советовал тебе быть честной с Чаном, не держать всё в себе и рассказать ему о своих переживаниях по поводу гона. И вдруг ты понимаешь: возможно, это твой последний шанс сделать это. Сейчас — или уже никогда. — Если честно, я немного нервничаю. Из-за всего этого. — Что? Почему? — спрашивает Чан. Его голос неожиданно смягчается, и в этой мягкости столько неподдельной заботы о твоём беспокойстве, что это почти выбивает тебя из колеи. — Я просто… — ты вздыхаешь, пытаясь подобрать слова. — Я раньше никогда не переживала гон у вас дома. И, честно говоря… даже не «немного», а очень боюсь, что вам будет неудобно. Чан на мгновение замолкает, обдумывая услышанное. — Это и твой дом тоже, — мягко, почти укоризненно говорит он. — И ты никогда не смогла бы заставить нас чувствовать себя неловко. У тебя вырывается короткий, чуть сдавленный смешок. — Правда? Мы только, что видели иное… разве не было очень неловко? — Мне не было неловко. В его голосе появляется что-то особенное. Он не звучит пренебрежительно, как ты ожидала, и не кажется безразличным. Напротив — в нём слышится серьёзность, какая-то сложная, трудноуловимая интонация, в которой можно различить… смущение? Нервозность? Ты настолько удивляешься, что несколько секунд просто молчишь, не зная, что ответить. И за это время Чан уже торопится пояснить: — Я был… удивлён, наверное. Но не чувствовал себя неловко, — говорит он. — Ты никогда никого из нас не смущала. Почему ты вообще могла подумать о таком? — Ну знаешь… — ты пытаешься пошутить, чтобы разрядить обстановку. — Я же… большой страшный хищник. Р-р-р, — ты изо всех сил стараешься, чтобы это прозвучало легко и беззаботно. — Вполне разумное опасение. — Нет. Нет, это совсем не разумно. И чем серьёзнее становится Чан, тем сильнее внутри тебя нарастает паника. Тебе совсем не хочется погружаться в этот тяжёлый, откровенный разговор — особенно с ним. Всё это кажется… опасным. Ты настолько захвачена этим ощущением, что слова вырываются раньше, чем ты успеваешь их обдумать. — Ха. Скажи это моему бывшему. В трубке наступает тишина. …Чёрт. — Прости, что? Ты никогда прежде не слышала, чтобы Чан говорил таким тоном. Он звучит серьёзно. И — что ещё страшнее — по-настоящему злится. Тихая злость. Та самая, которая пугает сильнее всего. — О… э-э… чёрт, — бормочешь ты. — Это… ладно, я понимаю, что это звучит плохо. — Да, звучит, — спокойно отвечает Чан, и его голос остаётся тихим, но в нём появляется обжигающая жёсткость. — Что ты имеешь в виду? Твой бывший… назвал тебя хищницей? — Нет! Нет, он… — ты сглатываешь, потому что разговор внезапно становится слишком настоящим. — Я… это звучит хуже, чем было на самом деле. Он просто иногда немного комплексовал из-за того, что я живу здесь с вами. Из-за того, что я — альфа, окруженная омегами. Даже тебе самой становится неловко произносить это вслух. И ты можешь только представить, как это звучит для Чана. — И он сказал тебе это? — медленно уточняет он. — Что не доверяет тебе рядом с нами только потому, что ты альфа? — Чан, я правда… не хочу снова в это ввязываться, — тихо говоришь ты. И, чёрт возьми, глаза начинают предательски щипать. Нет. Нет, только не это. Ты не собираешься плакать по телефону с Чаном. — Это уже не имеет значения. Я его бросила, так что… всё в порядке. — Как ты сейчас? — спрашивает Чан. Ты открываешь рот, чтобы ответить, но в голове вдруг мелькает тень сомнения. — Я… приближаюсь к гону. Объективно я понимаю, что всё нормально, и физически почти готова. Просто мне нужно немного времени. — Хорошо, — говорит Чан. — Потому что твой бывший не имеет права контролировать то, как ты с нами общаешься. Понимаешь? Это твой дом. Мы твои друзья. Тебе не нужно ходить вокруг нас на цыпочках. Ты наш друг, и неважно, альфа ты или нет… — Ну… это не совсем правда, — тихо перебиваешь ты. Ты и сама не знаешь, зачем это говоришь. Просто не можешь удержаться. — Что ты имеешь в виду? — в голосе Чана появляется новая, колючая нотка раздражения. Он словно готовится спорить, защищаться, возражать. Ты фыркаешь. — Напомни мне ещё раз… почему мы не обсуждаем это лицом к лицу? Он замолкает. И по этой паузе ты понимаешь, что попала точно в цель. — Это… это другое, — наконец говорит он. — Это просто биология. — Да всё это, чёрт возьми, просто биология, — устало стонешь ты, потирая переносицу. — И иногда это значит, что мне нужно быть осторожной с вами. Особенно сейчас. Я не хочу… Ты обрываешь себя на полуслове, прикусывая губу. Но Чан не собирается отпускать эту мысль. — Ты не хочешь чего? Ты сжимаешься, и слова даются почти через силу, потому что звучат как признание. Как подтверждение всех тех неправильных мыслей, которые мелькали у тебя в голове. — Я не хочу пользоваться ситуацией. Чан молчит. И от этого молчания тебе становится по-настоящему страшно. — Ладно, — наконец произносит Чан. И ты невольно удивляешься тому, как он звучит: удивительно спокойно, сдержанно, почти рассудительно, будто старается тщательно подбирать каждое слово. — Позволь мне задать тебе один вопрос. Представь, что я оказался бы в течке и был бы в полном, отчаянии… ну, ты понимаешь, — пожалуйста, Кристофер, не заставляй меня рисовать в голове этот образ. — …и попросил бы тебя о помощи, — продолжает он после короткой паузы. — Ты бы воспользовалась мной? Использовала бы моё положение в своих интересах? Ты замираешь, нахмурившись и всерьёз обдумывая услышанное, потому что вопрос оказывается куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. И всё же ответ приходит довольно быстро. — Нет. — Вот именно, — мягко говорит Чан, и в его голосе звучит спокойная уверенность. — Потому что в такой ситуации я был бы уязвим. Поэтому скажи мне, чем отличается положение, в котором сейчас находишься ты? Где-то глубоко внутри тебя поднимается сопротивление — древнее, первобытное, почти животное. Та часть твоей сущности, которая инстинктивно отказывается признавать собственную уязвимость, словно одно только признание сделает её ещё сильнее. — Это не одно и то же, — упрямо возражаешь ты. — Почему? — спокойно спрашивает Чан, и в его голосе появляется лёгкая, но отчётливая нотка вызова. — Если человек сам предлагает помощь, разве это можно назвать использованием? Но ведь ты… не предлагала. По крайней мере, тебе казалось, что не предлагала. И вдруг до тебя начинает медленно доходить одна простая, но совершенно пугающая мысль. О нет. Потому что правда заключается в том, что ты этого хочешь. Хочешь куда сильнее, чем готова признать даже самой себе. — Чан, давай просто забудем об этом… — поспешно говоришь ты, пытаясь оборвать разговор прежде, чем он зайдёт слишком далеко. Потому что одна лишь мысль о том, как он мог бы посмотреть на тебя своими большими, мягкими глазами и тихо сказать: позволь мне помочь, вызывает внутри странную, горячую волну. Что-то в тебе словно расправляет плечи, крепнет, становится настойчивым и почти требовательным. Ты невольно вздрагиваешь, переворачиваясь с боку на бок на матрасе, и только сейчас замечаешь, что во рту пересохло, а дыхание стало неровным. В какой-то момент тебе становится по-настоящему страшно, что ещё немного — и ты действительно начнёшь его просить. Но Чан не отступает. — Серьёзно, объясни мне, — продолжает он мягко, хотя в его голосе всё ещё слышится настойчивость. — Почему это не одно и то же? Ты крепко зажмуриваешься, словно надеясь, что так будет легче удержаться. Нет. Нет, этого не будет. — П-потому что я не испытываю трудностей, — наконец выговариваешь ты, и ложь тяжело ложится на язык. — Я не в отчаянии, — на этом следовало остановиться, но ты не останавливаешься. — И я не собираюсь тебя просить. Слова вырываются быстрее, чем ты успеваешь их осмыслить, и почти сразу же приходит ужасное, холодное осознание того, что именно ты только что сказала. Тишина, которая наступает после этого, кажется почти оглушительной. Ты открываешь рот, собираясь что-то добавить, но слова застревают в горле, и ты не можешь произнести ни звука, а главное — уже не можешь вернуть сказанное назад. Исправь это. Исправь это немедленно. — В конце концов, я не буду никого просить, — поспешно добавляешь ты, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я могу справиться сама. В ответ Чан после короткой паузы тихо произносит: — Хорошо. — Я ценю твою заботу… — продолжаешь ты, хотя сама слышишь, насколько болезненно и неестественно звучат эти слова. — Всё в порядке, — отвечает он. Теперь в его голосе появляется странная пустота, будто за это короткое время что-то внутри него успело захлопнуться. — Мне не следовало… — он на секунду замолкает. — Прости. Мне нужно идти. Увидимся… не знаю… когда-нибудь. — Чан… — тихо зовёшь ты, но в ответ слышишь только короткий гудок. Он уже положил трубку. Телефон выскальзывает из твоих пальцев и падает на подушку с тихим глухим звуком, на который ты почти не обращаешь внимания, потому что всё твоё внимание занято тяжёлым, неприятным ощущением, медленно расползающимся внутри. Что ж, ты хотела провести этот период гона в одиночестве. Похоже, твоё желание исполнилось даже слишком буквально. Комната снова погружается в тишину, и ты медленно забираешься глубже под одеяло, прячась в своём маленьком коконе, словно надеясь, что плотная ткань сможет хоть немного приглушить неприятные мысли. Отличная работа, молодец.