Глава 7. Пятница

Пятница — первый день гона *** Завтра первый день моего гона. Есть какие-нибудь советы? — [18 лет, мужчина, альфа] — Не знаю, чувак, наслаждайся? — Напиши мне в личку, детка ;) — Не выходите на улицу, вы знаете, насколько это может быть опасно для омег, просто почувствовав запах феромонов, связанных с гоном? Держите все двери и окна запертыми. — Не делай глупостей вроде предложения руки и сердца своей омеге в середине полового акта… Ни то, чтобы я так сделал. — У тебя есть еда? Партнер? Да, тогда просто наслаждайся жизнью. — Заполучи эту омега-киску. Или член, наверное, я не знаю, что тебе нравится. *** Чан стоит на коленях и смотрит на тебя. Волосы у него растрепаны, кожа влажная от пота, рубашка расстегнута, воротник сбился. Он тяжело дышит, его губы приоткрыты, зрачки расширены. Он прекрасен. — Позволь мне… пожалуйста… — умоляет он, и ты замечаешь, что его пальцы впиваются в твои бедра, оставляя на коже маленькие полукруглые вмятины. Он плачет? Тебе так не кажется, не совсем. Но его глаза блестят, и ты думаешь, что вот-вот прольются слезы. Ты опускаешь руку и обнимаешь его за лицо, поглаживая скулу большим пальцем. Чан подается навстречу прикосновению и всхлипывает, сильнее сжимая твои бедра. Кажется, что ему больно, как будто твои прикосновения причиняют ему физическую боль… Он поворачивает голову и прижимается влажным поцелуем к твоей руке, и ты чувствуешь, как его язык скользит по твоей ладони. Твой взгляд опускается на его шею, которую он вытянул, повернув голову, и ты видишь, как напрягаются мышцы под кожей. На нем ошейник. Он был на нем все это время? Ты ничего не можешь с собой поделать. Ты проводишь пальцами по грубой черной коже, просовываешь указательный и средний пальцы под ошейник и проверяешь, насколько он тугой. Ты чувствуешь, как дыхание Чана касается твоей кожи, и, не отрывая взгляда от его лица, тянешь за ошейник. Чан задыхается, его дыхание прерывается на долю секунды, а потом он стонет и закрывает глаза. — Пожалуйста. Позволь мне… Ты не сводишь глаз с его губ, с того, как кончик его языка скользит по нижней губе. Ты снова тянешь за ошейник, медленно опуская глаза и наблюдая, как его край врезается в кожу, и слушая его стоны. Твой голос звучит хрипло, едва громче шепота. — А ты… Ты этого хочешь? Чан открывает глаза, его карие глаза моргают, пока он смотрит на тебя. — Я хочу всего, чего хочешь ты. Он шевелится, и свет падает на металлическую пластину на его ошейнике, на бирку у основания шеи. Надпись изящная, витиеватая, каллиграфическая — черт, выглядит так дорого, это то, что дарят, чтобы побаловать кого-то, но это не имя. Не Чан, не Крис и не Кристофер. Одно слово: омега. Это слово задевает что-то глубоко внутри тебя, скручивает и сжимает. Это неприятно. — Я не… — ты замолкаешь, потому что теперь смотришь на Чана — по-настоящему смотришь на него впервые — и видишь пустоту в его затуманенном похотью взгляде, безразличие на его лице. Он наклоняет голову еще сильнее, и ты понимаешь, что он подставляет тебе свою шею. Она идеальная, гладкая, нетронутая. Без отметин. Ты хмуришься, сводя брови на переносице, потому что… это неправильно. Или нет? — Тебе станет намного легче, — говорит Чан, и ты уверена, что он оставит синяки на твоих бедрах, так крепко он сжимает их. — Если ты мне позволишь. — Я… я хочу, — признаешься ты, не пытаясь оттолкнуть его руки. — Но не… не так, это не должно быть так… — Но тебе это нравится. Я вижу, — говорит Чан, его взгляд скользит по твоему телу. Ты краснеешь, когда понимаешь, на что он смотрит. — Разве нет? — Чан… — Разве нет? Тебе нравится? *** И вот гон начинается. В первое утро гона ты просыпаешься, запутавшись в простынях, чувствуя, как кожа будто пылает изнутри, и любое прикосновение отзывается болезненной, почти невыносимой чувствительностью. Ты морщишься, пытаясь высвободиться, отбрасываешь ткань к изножью кровати и остаёшься лежать, не находя в себе сил сразу подняться, чувствуя, как по телу проступает липкий пот. Мысли невольно возвращаются к сну. Ты пытаешься отогнать их, удержаться за что-нибудь постороннее, но сознание ускользает, распадается на обрывки, которые то всплывают, то исчезают, не давая зацепиться ни за одну из них. Попытка сосредоточиться — или наоборот, ни о чём не думать — оказывается такой же бесполезной, как попытка вскарабкаться на гладкую стену, где не за что ухватиться, и одной только воли оказывается недостаточно. Ты закрываешь глаза. И хуже всего то, что, возможно, это был самый яркий сон за последние месяцы. А может, и годы. Ты не уверена. Всё смешивается, расплывается — воспоминание о Чане, стоящем перед тобой на коленях, о его руках на твоих бёдрах, о том, как он, почти шёпотом, умолял тебя… Всё это кажется слишком реальным, чтобы просто отмахнуться. И всё же в этом было что-то неправильное. Разве нет? Ты не знаешь. Сейчас ты слишком устала и слишком возбуждена, чтобы пытаться разложить всё по полочкам, и потому просто позволяешь ощущениям накрывать тебя. Твои ладони медленно скользят по бёдрам, задерживаясь там, где совсем недавно их так крепко сжимал Чан из сна, и от одного этого воспоминания по коже пробегает новая волна жара. Ты прекрасно понимаешь, чего хочешь сейчас. Кончики пальцев выводят ленивые круги, постепенно поднимаясь всё выше, пока ты не сглатываешь, резко сжимая руки в кулаки, так что костяшки белеют от напряжения. Ты ведь знаешь, чем всё это заканчивается. В этом и суть гона: желание не утихает, оно только нарастает, подталкивая тебя всё ближе к грани, пока рука сама не потянется вниз, а затем уже невозможно будет остановиться — слишком хорошо, слишком сладко, чтобы оборвать все по собственной воле. Но пока — нет. Ты понимаешь, что облегчение будет недолгим, и с каждым разом станет только хуже. С детства тебе, как и всем, рассказывали страшные истории об альфах и омегах, которые заходили слишком далеко, настолько теряли контроль, что в итоге калечили себя — иногда ужасно, нанося вред, который уже нельзя исправить. Разорванная кожа, застрявшие предметы… Всё из-за того, что их собственная природа настойчиво шептала: ещё, сильнее, и тогда станет легче. Ты вспоминаешь рассказ знакомой — студентки-медика по имени Венди, юю которая до сих пор вздрагивала, говоря о случае из ординатуры. Восемнадцатилетняя омега, первая течка, предупреждения об использовании секс-игрушек, которые она проигнорировала… и в итоге — тяжёлая операция, последствия которой могли остаться с ней навсегда. Такое случается нечасто, но случается. Особенно тогда, когда никто толком не объясняет, как с этим справляться. Раздражение поднимается внутри внезапно, почти без причины, и ты не сдерживаешь тихого, глухого рычания, вырывающегося из груди. Ещё один побочный эффект одиночества в такие периоды — вспышки необъяснимой злости, которые накатывают и так же резко отступают, оставляя после себя только усталость. Ты делаешь глубокий вдох. Ещё один. И ещё… …Тебе нужно в душ. Даже чтобы просто подняться с кровати, приходится приложить усилие: мышцы подрагивают от напряжения, когда ты почти бежишь в ванную, чувствуя, как пот стекает по вискам и шее. Чёрт. Да. Душ — прямо сейчас. Ты быстро избавляешься от пижамы и тянешься к душу. Обычно подобрать нужную температуру — отдельная проблема, но сегодня всё иначе: стоит только включить воду, как ты с облегчением выдыхаешь, позволяя тёплым струям коснуться разгорячённой кожи, словно успокаивающему бальзаму. Несколько минут ты даже не думаешь ни о геле, ни о шампуне — просто стоишь под непрерывным потоком воды, в котором нет ничего особенного, разве что мягкое тепло, и всё же это ощущается почти как спасение. А потом мелькает мысль — может, сделать воду чуть прохладнее? Совсем немного. Стоит только повернуть кран, и облегчение приходит мгновенно, разливаясь по телу, постепенно успокаивая разгорячённые нервы. Ты хватаешь шампунь почти с жадностью, выдавливаешь на ладонь куда больше, чем нужно, и тут же втираешь его в кожу головы, будто пытаясь ухватиться за это ощущение, удержать его, не дать ускользнуть. Вот оно — то самое краткое облегчение, за которое ты цепляешься. Но стоит начать смывать пену, как всё возвращается: тело снова охватывает жар, вода начинает покалывать кожу, а в голове появляется лёгкое головокружение, заставляя тебя нахмуриться. Значит, нужно холоднее. Ты на ощупь поворачиваешь кран, закрываешь глаза и стоишь так до тех пор, пока снова не почувствуешь, как напряжение отступает, уступая место желанному облегчению. Вот так лучше. Ты намыливаешься каким-то дешёвым гелем для душа без запаха — сейчас любой искусственный аромат кажется невыносимым, почти оскорбительным для обострённого обоняния. Он ощущается приторным, чуждым, неправильным, словно что-то неестественное вторгается в твой мир, и потому ты выбираешь пустоту — нейтральность, в которой легче дышать. Чтобы закончить, тебе приходится ещё дважды останавливать поток и делать воду прохладнее, но это того стоит. Само ощущение — как мыло скользит по коже, как ладони медленно массируют её, как струи смывают пену, — становится почти медитативным, затягивающим. Из груди вырывается едва слышный стон, когда руки проходят по животу, затем опускаются ниже, задерживаясь у бёдер, почти невесомо касаясь внутренней стороны. Может быть… сейчас. Ты ведь уже достаточно терпела. Всего один раз — просто чтобы немного унять зуд. Где-то в глубине сознания ещё теплится упрямая, рациональная мысль, которая пытается возразить, предостеречь: а вдруг ещё слишком рано? Но разве когда-нибудь бывает не рано? Здесь тебе тепло, спокойно, ты расслаблена — разве не идеальный момент? Ванная совсем рядом с кухней… а если тебя услышат? Шум воды всё заглушит. Это поможет тебе прийти в себя. Просто позволь себе… Они услышат. Эта мысль всплывает слишком отчётливо, заставляя тебя на мгновение приоткрыть глаза, но взгляд всё равно не цепляется ни за что — ты уже слишком глубоко в своих мыслях, в воспоминаниях, которые поднимаются сами собой. Ты вспоминаешь, как сидела, сгорбившись над столом, вжимая наушники в уши, лишь бы не слышать чужих стонов и прерывистых просьб. Как судорожно завязывала шнурки, выбегая из дома с почти разряженным телефоном и смятой пачкой купюр в кармане, потому что оставаться там было невозможно — потому что эти звуки… они были слишком близко. Слишком реальны. И вдруг в голове проскальзывает мысль — пугающая, почти запретная. А что, если теперь ты поменяешься с ними местами? Если заставишь их почувствовать то же самое, через что когда-то проходила ты?.. Руки двигаются сами по себе, словно больше не подчиняются тебе — разум будто отступает, растворяясь в тумане ощущений. Период течки у Чана был самым тяжёлым из всех. Самым свежим в памяти — и, как назло, пришёлся на последние недели твоих отношений, когда всё уже трещало по швам, становилось токсичным, невыносимым, почти разрушительным. С Джисоном и Феликсом раньше всё было иначе — в такие моменты ты всегда оставалась рядом, даже когда становилось трудно, даже когда это давило. С Чаном такой возможности не было. И мысль просто запереться в своей комнате, свернуться под одеялом и переживать всё это в одиночестве, с этой смесью вины и мучительного возбуждения, казалась куда менее страшной альтернативой. Настолько всё было плохо. Поэтому ты осталась. Уехать — к Чанбину, к Минхо, да хоть куда — казалось слишком опасным, будто само твоё бегство могло выдать правду, которую ты так старательно скрывала. И всё становилось только хуже от того, что у Чана не было партнёра. Все звуки, доносившиеся из его комнаты, принадлежали ему одному, и не раз в голове вспыхивала мысль… Ты думала… Может быть, ты могла бы просто пойти к нему… Твой собственный стон резко обрывает эту цепочку мыслей, разносится эхом в голове, гулко отдаётся в ушах, будто возвращая тебя в реальность. Что ты делаешь? Эта мысль прорывается сквозь туман, обжигающе ясная, и ты резко приходишь в себя. Чёрт. Чёрт, вода… Тело сводит судорогой от внезапного холода: ты выкрутила кран почти до предела, и ледяные струи обрушиваются на тебя безжалостно. Сколько времени ты так стоишь? Ты поспешно выключаешь воду, вся дрожа, и на ощупь хватаешь полотенце, торопливо оборачиваясь в него. Мокрые волосы прилипают к спине, холодные капли стекают вниз, заставляя тебя вздрагивать снова и снова. Это было ужасно. По-настоящему ужасно. Ещё немного — и ты могла бы всерьёз навредить себе, простудиться, заработать переохлаждение. Чёрт, как же холодно. Ты натягиваешь первую попавшуюся футболку — выцветшую, мягкую от бесконечных стирок, — едва успеваешь бросить полотенце на подушку и почти падаешь обратно в кровать. Тепло. Тебе нужно только тепло. Ты сворачиваешься калачиком, всё ещё мелко дрожа, позволяя усталости наконец накрыть тебя. Казалось бы, ледяной душ должен был окончательно разбудить, встряхнуть, но вместо этого он словно выжал из тебя последние силы. Ты измотана. Настолько, что даже простые действия — выйти из ванной, одеться — кажутся чем-то, что окончательно тебя опустошило. Зато холод сделал своё дело. Желание отступает, растворяется, уступая место тяжёлой, вязкой усталости, и теперь тебе не хочется ничего, кроме сна. Ты медленно закрываешь глаза, чуть склоняя голову набок, и почти сразу проваливаешься в темноту. *** Спустя три часа ты внезапно просыпаешься, и понимаешь, что бессмысленно трешься о простыни. Ты сдерживаешь стон и, наконец, сдаешься. *** Черт, как же больно. Ты тяжело дышишь, уткнувшись лицом в подушку, и пытаешься прийти в себя после… шестого оргазма? Седьмого? Ты уже сбилась со счета, все смешалось. Каждый сантиметр твоей кожи горит. Ты уже давно стянула с себя футболку и швырнула её в угол комнаты, но это не помогает унять жар. И ты страдаешь. Тебе так больно. Ноги дергаются, мышцы таза сжимаются и разжимаются, а дыхание вырывается короткими резкими толчками. Как ты раньше справлялась в одиночку? Как же чертовски больно! Крик рвется из груди, когда по коже пробегает знакомый зуд и внутри снова нарастает напряжение. Нет, еще рано, ты буквально только что… Ты рыдаешь, заставляя себя опустить руки. Они уже не приносят облегчения, ты ничего не удовлетворяешь, это просто затянувшаяся пытка. И снова, как по маслу, в голове начинают крутиться ужасные мысли. Ты пробовала унижать своего бывшего. Совсем чуть-чуть, просто чтобы проверить, нравится ли тебе это. На самом деле это было не для тебя — ты всегда стремилась угодить другим, особенно в постели, так что унижения давались тебе нелегко. Ты просто болтала о том, как хорошо у него получается, как он красиво выглядит. А как тебе это давалось? Так себе. Ты с трудом сдерживалась, чтобы не съязвить в ответ, но поняла, что от этого только напрягаешься. Ты не могла сосредоточиться на реальных ощущениях, потому что твой мозг был слишком занят придумыванием колкостей. В тебе проснулось бунтарское начало, которое говорило: «Да? Ну и пошел ты, придурок, сам-то все еще хочешь со мной переспать». Но теперь, когда ты в самом жалком своем состоянии, слова льются из тебя рекой. И это не возбуждение, а просто боль. Ты, наверное, выглядишь такой жалкой, когда вот так плачешь и лапаешь себя. Такая чертовски нуждающаяся. Неудивительно, что ты одна. Такие мысли крутятся у тебя в голове снова и снова. Ты даже не обращаешь внимания на то, что делаешь. Ты настолько погрузилась в свои мысли, в этот шепот в голове. Тебе нужно остановиться. Ты физически не можешь продолжать то, что делаешь, и убираешь руки. Потому что… потому что у тебя сводит руку. Ты замираешь, разгибаешь пальцы, прислушиваясь к новому ощущению. И ничего не можешь с собой поделать — ты издаешь сдавленный истерический смешок над своим гребаным невезением. У тебя свело руку от того, что ты просто мастурбировала. Что вообще происходит? Черт, ты в полном раздрае. Смех не отпускает — он захлёстывает тебя, сдавливает грудь так, что становится трудно дышать, и кажется, будто ты сейчас задохнёшься от этой внезапной, неконтролируемой истерики. …Ты полностью рассыпалась. И прежде чем успеваешь это осознать, смех ломается, обрывается, превращаясь в судорожные всхлипы, и ты уже утыкаешься лицом в подушку, рыдая навзрыд. Слёзы горячими дорожками стекают по щекам, дыхание сбивается, грудь сжимается так, что каждый вдох даётся с усилием. Тебе невыносимо одиноко. Постель кажется чужой, пустой, холодной — словно в ней никогда и не было тепла. Ты прижимаешь к себе подушку, сжимая её в объятиях, отчаянно цепляясь хоть за что-то, что можно обнять, к чему можно прижаться, будто это способно заполнить ту зияющую пустоту внутри. Потребность в чьём-то присутствии становится почти болезненной — тебе нужен кто-то, кто проведёт ладонью по спине, кто наклонится ближе и скажет что-нибудь тихо, почти на ухо, кто даст тебе почувствовать себя… любимой, нужной, значимой. Это невозможно удерживать в себе. И стоит этой мысли оформиться, как она уже не отпускает, врастает в сознание, не давая отступить. Тебе нужно кому-то это отдать — это напряжение, это желание заботиться, сделать кого-то счастливым, вложить в него всё, что у тебя есть, все свои мысли, всю энергию. Тебе нужен кто-то. И впервые за последние часы ты ощущаешь некое подобие ясности — хрупкой, но достаточной, чтобы принять решение и ухватиться за него. Телефон всё ещё лежит на тумбочке, там же, где ты оставила его ночью, подключённый к зарядке. Ты тянешься за ним другой рукой — той, что не ноет от напряжения, и разблокируешь экран. Пальцы замирают над списком контактов. Ты правда собираешься это сделать? …Возможно. Глубоко вдохнув, ты открываешь список. Кого вообще можно попросить о таком? Это должен быть друг. Всё остальное — альфа, омега, мужчина, женщина — сейчас не имеет значения. Тебе нужен кто-то, кому ты доверяешь настолько, чтобы позволить себе быть уязвимой, кто не отвернётся, не станет держать на тебя зла. Список невелик, и если бы ты рассуждала хладнокровно, выбор пал бы на Чанбина: он не живёт здесь, значит, неловкости потом можно избежать, он достаточно близок тебе, чтобы понять, не задавая лишних вопросов. Он был бы идеальным вариантом. Но ты сейчас далека от логики. Потому что в голове звенит только одно имя, которое ты мысленно повторяешь снова и снова, словно застрявшую пластинку. Пальцы начинают дрожать, когда ты нажимаешь на контакт и подносишь телефон к уху. С каждым гудком внутри нарастает тревога, смешанная с чем-то куда более опасным, тянущим, почти болезненным. Пожалуйста. Пожалуйста… Он отвечает, и ты невольно задерживаешь дыхание. — Алло? — голос Чана звучит так близко, так знакомо, что внутри всё болезненно сжимается. *** Ты сглатываешь, не сводя взгляда с двери своей спальни, и просто ждёшь. Сил одеться у тебя не нашлось, поэтому ты лишь накинула свой любимый синий халат, утонув в мягкой махровой ткани, когда затянула его потуже, словно пытаясь спрятаться в нём. По телефону Чан сказал совсем немного — впрочем, ты тоже. Тебе едва удалось выдавить, что тебе нужно с ним поговорить, прежде чем паника накрыла тебя с головой, и ты поспешно сбросила вызов, оставшись наедине с мыслью: что ты вообще только что сделала? Чан может и не прийти. Слова ещё слишком свежи, раны — тоже; возможно, он всё ещё обижен, возможно, не хочет тебя видеть… а может, есть что-то, о чём ты даже не подумала. Стоп. Вдохни. Он либо придёт, либо нет — остальное можно будет понять потом. Ладони предательски влажные, и ты с усилием удерживаешь себя от того, чтобы вытереть их о халат: сейчас даже это может оказаться слишком сильным ощущением. Сидеть неподвижно, не двигаясь, становится почти испытанием. Тело всё ещё ноет, и это странная, изматывающая пытка — держать руки при себе, заставлять себя просто дышать, когда каждый вдох напоминает о собственном запахе, о феромонах, которые, кажется, буквально исходят от тебя. Ещё несколько минут. Ты дашь ему ещё немного времени, а потом просто запрешь дверь и справишься сама. …Но, пожалуйста, Чан. Пожалуйста. И будто в ответ на эту беззвучную мольбу за дверью раздаются шаги. Ты замираешь, наблюдая, как ручка медленно поворачивается, как дверь приоткрывается — осторожно, почти нерешительно. И вот Чан стоит на пороге твоей комнаты. Ты задерживаешь дыхание, почти не доверяя себе — не зная, выдержишь ли его запах, не сорвёшься ли в ту же секунду. Чего нельзя сказать о нём. Стоит Чану взглянуть на тебя, как он едва заметно захлёбывается воздухом, спешно отворачивается к двери, неловко возится с ручкой, закрывая её за собой, будто ему нужно хоть какое-то действие, чтобы удержаться. Наверное, ты выглядишь ужасно — растрёпанные волосы, покрасневшее лицо, халат, в который ты закуталась слишком поспешно, и этот взгляд, нервный, цепкий, будто ты боишься даже моргнуть. Но, судя по всему, его это совсем не волнует. Ты переступаешь с ноги на ногу, и его взгляд соскальзывает с твоего лица ниже — к обнажённому участку бедра, выглядывающему из-под халата. На мгновение ты думаешь поправить ткань, скрыться, но не делаешь этого. Ты позволяешь ему смотреть. В комнате становится так тихо, что кажется, будто вы оба перестали дышать. Наконец ты собираешься с силами что-то сказать, но стоит тебе открыть рот, как запах Чана, тёплый, обволакивающий, накрывает тебя с новой силой, и вместо слов из груди вырывается неловкий, почти жалобный звук. Его глаза тут же распахиваются, и в другом состоянии это, возможно, смутило бы тебя. Но ты правда думаешь, что в тебе осталось хоть что-то от прежней сдержанности с того момента, как он переступил порог этой комнаты? — Т-так вот, я… — ты вынуждена замолчать, потому что запах становится ещё сильнее, отзывается в теле предательским напряжением, заставляя мышцы сжаться. Чёрт. — …возможно, я переоценила себя. Пауза тянется, тяжёлая и густая. — В каком смысле? — голос Чана звучит удивительно ровно, почти спокойно, но это спокойствие обманчиво: ты видишь, как он смотрит на тебя, как его руки дрожат вдоль тела, словно он изо всех сил пытается не поддаться тому же самому, что происходит с тобой. — Я… не думаю, что смогу справиться с гоном одна, — признаёшься ты, и вместе с этими словами будто падает какой-то внутренний барьер. Ты впервые позволяешь себе по-настоящему посмотреть на него. И от этого почти становится больно. Чан в той самой знакомой толстовке и спортивных штанах — такой простой, такой привычный, и от этого ещё более невыносимо притягательный. У тебя перехватывает дыхание, и в глазах щиплет, будто ты вот-вот расплачешься. Возможно, ты уже плачешь. Потому что сидеть на месте становится невыносимо, потому что ты хочешь его так сильно, что это ощущение разливается по телу, заполняет каждую клетку, не оставляя ничего, кроме этого жгучего, настойчивого желания. Чан делает шаг к тебе, явно встревоженный слезами — ты редко позволяешь себе такие всплески эмоций. — Ты… — Чёрт, ты такой… — выдыхаешь ты, крепко зажмурившись, пытаясь хоть как-то удержать себя, скрыть, как на мгновение соприкасаются твои бёдра. — …я прошу тебя. Ради тебя. Он глубоко вдыхает, и ты даже не хочешь представлять, насколько сильно сейчас ощущается твой запах — насколько ты заполняешь собой всё пространство вокруг. Когда Чан наконец говорит, его голос звучит нарочито ровно, почти отстранённо, как будто это единственный способ не потерять контроль: — Но вчера ты сказала… — Чан, пожалуйста, — шепчешь ты, не открывая глаз, сжимая кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. — Я была неправа. Глупа. Я просто… запуталась, и… Ты вздрагиваешь, когда слышишь щелчок замка, и невольно вцепляешься в простыни. Его шаги звучат всё ближе, пока он не останавливается прямо перед тобой. Слова начинают срываться сами собой, быстрее, чем ты успеваешь их обдумывать, особенно когда тело снова накрывает волной пульсирующего напряжения: — Это полностью зависит от тебя. Всё… всё решаешь ты, я просто… Хочу тебя. Чёрт, как же сильно я тебя хочу. Когда ты наконец открываешь глаза, Чан смотрит на тебя так мягко, так внимательно, что у тебя на мгновение перехватывает дыхание. В его взгляде нет ни осторожности, ни сомнений, ни страха — только тихая, почти болезненная нежность. И от этого у тебя внутри всё тает. Он делает ещё один небольшой шаг ближе. — Ты уверена? — Да, — выдыхаешь ты слишком поспешно, почти срываясь, потому что терпеть больше невозможно. — Я… я всё обдумала. Я этого хочу. Пожалуйста… И после, кажется, самой долгой секунды в твоей жизни он тихо отвечает: — Хорошо. Этого оказывается достаточно. Прежде чем ты успеваешь остановить себя, руки сами хватают его за ткань толстовки, притягивая к себе. Чан коротко вскрикивает от неожиданности, спотыкается, но тебе уже всё равно — потому что наконец, наконец его губы оказываются на твоих. Поцелуй выходит неловким, резким, в нём, возможно, слишком много спешки, но он тёплый, живой, и Чан быстро приходит в себя, обхватывая тебя за талию, удерживая, не давая вам обоим потерять равновесие. Твои ладони скользят по его груди к плечам, и на этот раз, чуть осторожнее, ты тянешь его за собой, опускаясь назад на кровать. Он почти инстинктивно подстраивается, мягко наваливаясь сверху, упираясь на предплечья, чтобы не придавить тебя. Где-то на грани сознания ты отмечаешь хорошие рефлексы, и тут же снова тянешься к его губам. Твоя рука зарывается в его волосы, сжимает мягкие кудри, и он тихо отзывается на это, едва слышно выдыхая, склоняя голову, чтобы углубить поцелуй. Его колено, такое манящее, оказывается между твоих раздвинутых ног. Ты так возбуждена, так наэлектризована, что тебе кажется, будто ты можешь получить разрядку, просто прижимаясь к нему. Ты надеешься, что он не слишком дорожит этими штанами, потому что ты их точно испортишь. Но по мере того, как твои импульсы заставляют тебя целовать его в щеку и подбородок, ты постепенно осознаешь, что дело не только в тебе. Счастье Чана, его комфорт, его удовольствие — все это стало для тебя важнее всего, и ты готова сделать все, чтобы доставить ему удовольствие. Ты уже ощущаешь физический отклик Чана на твои прикосновения, и это наполняет тебя новой волной возбуждения. Ты пробуешь покачать бедрами, прижимаясь к нему и скользя по нему, и он стонет тебе в ухо. О боже, как же это горячо. Чан слегка отстраняется, тяжело дыша. — К-как ты хочешь это сделать? Ты едва слышишь вопрос, слишком увлечена тем, как двигаются его губы, и тем, как он прижимается к тебе. — Что? — Что тебе нравится? Как ты хочешь? Ты моргаешь, мысли в голове путаются. — Тебя. Чан смотрит на тебя, приоткрыв рот. — Я… э-э, ну, это… — он замолкает и смущенно усмехается. — Это хорошо. Да, это очень хорошо. Возможно, дело в привычке, но ты не можешь удержаться и в третий раз хватаешь Чана и переворачиваешь его, прежде чем он успевает среагировать. Кажется, он не против, в основном потому, что ты сопровождаешь свои движения еще одним покачиванием бедер, и под действием силы тяжести, когда ты насаживаешься на него, Чан закрывает глаза и приоткрывает рот. — Б-блин, — бормочет он, хватаясь за твои бедра. Ты смотришь на него сверху вниз, облизывая губы. Он может быть громче. Намного громче. Ты хватаешься за край его толстовки и в каком-то исступлении дергаешь ее вверх. Внезапно раздается громкий треск рвущейся ткани, и на мгновение туман рассеивается, и ты смотришь вниз. О черт. Ты порвала его толстовку. И его, и твой взгляд прикован к трещине на шве, к предательской полоске персиковой кожи, выглядывающей из-под нее. Ты с трудом выдавливаешь из себя извинения. — Б-блин, прости… Чан моргает, услышав твои слова, и запрокидывает голову, чтобы посмотреть на тебя. Его глаза потемнели, губы приоткрыты, щеки пылают. Он сглатывает, но его голос все еще хриплый, когда он наконец отвечает: — Все… все в порядке. …О. Он не злится. Ему понравилось. Ой. Твои руки снова на нем: ты все-таки стягиваешь с него толстовку, обнажая его до пояса. У тебя перехватывает дыхание, когда ты кладешь ладони на его широкие плечи, грудь, скользишь ими вниз по торсу и снова поднимаешься вверх. Ты так увлечена, что не замечаешь, как Чан поджимает губы, наблюдая за тем, как ты пожираешь его взглядом, нервно сглатывая. В твоей голове словно щелкает выключатель, и из твоих уст начинают сыпаться слова: — Ты такой чертовски красивый, боже мой, ты только посмотри на себя… — Я… Ты не можешь удержаться и прижимаешься лицом к его груди, потому что: — Я просто хочу почувствовать тебя, твое сердце, твое тепло, черт… Ты бормочешь что-то себе под нос, целуя его торс и останавливаясь на животе, когда чувствуешь, как он вздрагивает. Ты облизываешь и покусываешь его кожу, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому его вздоху, и твои руки дрожат, когда ты развязываешь шнурок на его спортивных штанах. — Я сделаю тебе так хорошо, Чанни, — шепчешь ты, и это прозвище срывается с твоих губ. — Я обещаю, обещаю, обещаю, что… Ты просовываешь руку между вами и обхватываешь его член, и Чан издает приглушенный стон. Ты поднимаешь глаза и видишь, что он кусает губу и зажмурился. — Только не это, Чанни, — предупреждаешь ты. — Я сделаю тебя таким счастливым, и я хочу слышать, как ты стонешь. Лицо Чана краснеет, но ты видишь, как он медленно кивает и приоткрывает губы. Ты прижимаешься к нему ладонью, и он издает самый сладкий стон, от которого у тебя внутри все сжимается. Его глаза внезапно распахиваются. — П-подожди, тебе… нам нужна защита? Альфа внутри тебя мурлычет от слова «нам», слетевшего с его губ, и тебе требуется секунда, чтобы собраться с мыслями и ответить на этот серьезный вопрос. — Противозачаточные, — с трудом выговариваешь ты, потому что говорить становится все труднее. Ты неопределенно показываешь на левую руку, где установлен противозачаточный имплантат. — И я чиста. — Я тоже, — говорит Чан, но в его голосе все еще слышится напряжение. Неуверенность. Омега расстроен. Сделай что-нибудь. Успокой. Сейчас пытаться сохранять здравомыслие и ясность ума — все равно что, обессилев, закутаться в одеяло и пытаться не уснуть: искушение всегда рядом, на краю сознания, манит тебя за собой. Сопротивляться трудно, но ты справляешься. Ты садишься на колени, внимательно глядя на него, хотя в голове у тебя все плывет. Как можно нежнее ты обхватываешь его лицо ладонью. — Если хочешь, мы можем использовать презервативы. Чан задерживает дыхание, а потом наконец расслабляется в твоих объятиях. — Нет. Все в порядке. — Уверен? Он кивает и, прежде чем ты успеваешь ответить, подается бедрами навстречу твоей руке, безмолвно умоляя тебя не останавливаться. Ты ухмыляешься и продолжаешь ласкать его через спортивные штаны. Теперь он стонет так громко, что ты едва сдерживаешься, чтобы не пуститься в пляс. Чан неожиданно громкий — не словами, а тяжелым дыханием, стонами и вздохами, такими сладкими, что у тебя текут слюнки. Его так легко понять, понять, что ему нравится и что он любит. Он идеален, Чан — именно то, что тебе нужно. После особенно громкого стона, вырвавшегося у него из-за того, что одна твоя рука лежит у него на промежности, а другая нежно проводит ногтями по его грудным мышцам, Чан смотрит на тебя. Он тянется к поясу твоего халата и одним быстрым движением развязывает его. Он садится между твоих ног, стягивает халат с твоих плеч и полностью обнажает тебя. Теперь, когда Чан сел, его лицо так близко, что ты видишь, какие у него темные глаза, когда он смотрит на твою грудь, как слегка приоткрываются его губы. Ты наклоняешься, чтобы снова поцеловать его, и это на удивление целомудренный поцелуй, учитывая все, что произошло до этого. Ты закрываешь глаза и наслаждаешься ощущением его мягких губ на своих. А потом, просто потому что можешь, ты нежно сжимаешь его член, и он снова стонет от удовольствия. Чан подается бедрами вверх, и это движение пробуждает в тебе что-то, разжигает твое желание. Он нужен тебе. Он нужен тебе прямо сейчас, иначе ты просто взорвешься. Ты укладываешь его на спину, обеими руками тянешься к его поясу и стягиваешь с него спортивные штаны. Ты чувствуешь, как с каждой секундой становишься все глупее, мысли улетучиваются, а желание становится все сильнее. К счастью, ни тебе, ни ему не нужны прелюдии, потому что сейчас ты просто не в состоянии думать об этом. Ты немного поддаешься инстинктам, когда снова поднимаешься вверх по его телу. Кажется, тебе удается пробормотать что-то вроде «просто хочу попробовать», прежде чем ты высовываешь язык и проводишь им по его члену. Чан прерывисто стонет и хватает тебя за волосы, и ты снова поднимаешься вверх. Ты буквально ни о чем не можешь думать, кроме того, как сильно ты этого хочешь, как хорош Чан, как он выглядит, как звучит, каков он на вкус и на ощупь, и не успеваешь ты опомниться, как насаживаешься на него… Ваши стоны эхом разносятся по комнате, смешиваясь друг с другом, и перед глазами все все вспыхивает белым.