Глава 8. Суббота

Суббота — второй день гона *** Не знаю я, как шествуют богини, Но милая ступает по земле. И все ж она уступит тем едва ли, Кого в сравненьях пышных оболгали. (У.Шекспир) *** Ты пребываешь в странном, почти невесомом умиротворении. Вокруг тихо, тепло, всё наполнено мягким, разливающимся по телу блаженством, и на мгновение становится невозможно понять, проснулась ты или всё ещё спишь, потому что происходящее слишком похоже на сон, чтобы быть реальностью. Тебе хватает всего секунды, чтобы осознать: ты обнажена. Ещё одной — чтобы понять, что подушка, на которой покоится твоя голова… тёплая. Живая. Она едва заметно движется под тобой. Чья-то рука лежит у тебя на спине, обнимая и медленно, почти лениво поглаживая кожу мягкими круговыми движениями, от которых по позвоночнику пробегает лёгкая дрожь. Ты делаешь вдох — и знакомый пряно-сладкий аромат Чана заполняет всё вокруг, проникая в мысли и на мгновение оглушая тебя. Всего на секунду. Ты открываешь глаза — и встречаешься с его взглядом. Чан смотрит на тебя сверху вниз, а его рука на твоей спине замирает, словно его застали врасплох. Глаза широко раскрыты, в них мелькает почти паника — такая, будто его поймали за чем-то запретным, почти детским. И в ту же секунду тебя словно швыряет назад, в прошлое, потому что воспоминания обрушиваются лавиной — резкой, оглушающей, беспощадной. Чёрт. Чёрт… Всё возвращается сразу: твои просьбы, мольбы, каждое сказанное слово, каждое сделанное движение… — О боже… — ты стонешь, закрывая лицо руками. — Не могу поверить… чёрт. Мне не следовало этого делать. Ты чувствуешь, как Чан рядом с тобой напрягается, как его тело чуть отстраняется, и между вами повисает тягучая, глухая тишина, в которой твои мысли начинают шуметь ещё громче. Ты подвела его. И ты называешь себя альфой? Другом? После того как воспользовалась им ради собственных, эгоистичных желаний? Когда ты снова открываешь глаза, тебя поражает его взгляд — настороженный, внимательный, будто он пытается уловить малейший намёк на то, что ты сделаешь дальше. Плечи у него напряжены, воздух между вами становится почти ощутимо горячим. — Ты… — начинает он, сглатывая, и неловко сдвигается к краю кровати, упираясь рукой в матрас, словно собирается встать. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? Смысл его слов доходит до тебя лишь через секунду — и в ту же секунду тебя накрывает паника. Ты резко хватаешь его за руку и тянешь обратно к себе. — Нет! Нет, что? Почему я должна хотеть, чтобы ты ушёл? Чан замирает, явно сбитый с толку твоей реакцией, но всё же позволяет притянуть себя обратно. — Ладно, я запутался, — признаётся он, хмурясь. — Я думал… ты только что сказала, что тебе не стоило меня сюда приглашать? Твои глаза расширяются, когда всё, наконец, встаёт на свои места. — Нет! Нет, я имела в виду не это, — торопливо объясняешь ты. — Я говорила о том, что не должна была просто взять и уснуть после всего… мне нужно было убедиться, что с тобой всё в порядке, дать тебе одеяло, устроить тебя поудобнее и… Чан фыркает, перебивая тебя, и вдруг начинает тихо смеяться, и этот смех мгновенно рассеивает напряжение, словно его и не было. Ты надуваешь губы, недовольно глядя на него. — Что? Ты вообще-то делаешь мне одолжение, я хотя бы могу… Слова обрываются, потому что ты вдруг понимаешь: ты не знаешь, как выразить то, что крутится у тебя в голове — это странное, почти инстинктивное желание заботиться о нём, сделать его счастливым, удержать рядом, сделать… своим. Нет. Стоп. Чан тебе не принадлежит. Чан — твой друг, который помогает тебе справиться с ситуацией, пусть и… весьма нетрадиционным способом. Мысль о том, чтобы считать его «своим» омегой, опасна. Слишком опасна. — …убедиться, что с тобой всё в порядке, — заканчиваешь ты уже тише, чуть неуверенно. — С тобой. Чан приподнимает бровь, но в его глазах появляется мягкость, и он улыбается тебе с терпеливым спокойствием. — Всё в порядке. — Правда? На этот раз он закатывает глаза, но в его голосе слышится лёгкое тепло. — Да. Да, со мной всё нормально. Только тогда ты позволяешь себе расслабиться и, придвинувшись ближе, устраиваешься у него под боком. Чан обнимает тебя крепче, притягивая к себе, и ты укладываешь голову ему на плечо, чувствуя, как напряжение постепенно уходит из тела. Но мысль всё равно не отпускает. Ты снова и снова возвращаешься к тому моменту — к тому, как он почти ушёл, к выражению его глаз, когда он решил, что ты его отвергаешь. И, если честно, нетрудно понять, почему он так быстро в это поверил. — Прости меня за то, что я сказала в четверг, — тихо произносишь ты, поднимая руку и кладя ладонь ему на грудь, прямо поверх сердца, чувствуя его ровные, уверенные удары под пальцами. Чан слегка выдыхает. — Ну… я не могу сказать, что это было не… — он заминается, подбирая слова, — неприятно. Больно. Ты невольно морщишься. Конечно, ему было больно. И это нужно исправить. — Но я понимаю, в каком ты тогда была состоянии, — продолжает он мягче, проводя ладонью по твоему боку, успокаивающе и неторопливо. — Я знаю, что ты… — Я не это имела в виду, — перебиваешь ты, тихо, но твёрдо. Чан замирает, его пальцы на мгновение останавливаются на твоей коже. Когда он снова говорит, его голос звучит уже легче, словно он сознательно отпускает напряжение. — Да. Ты не это имела в виду. Ты улыбаешься, закрывая глаза, позволяя этим словам окончательно осесть внутри. — Хорошо. Потому что я хочу, чтобы ты был здесь. Со мной. И мне важно, чтобы ты это знал. Небольшая пауза. — Я знаю. После этого между вами воцаряется тихое, тёплое молчание, в котором уже нет ни напряжения, ни неловкости — только спокойствие и ощущение близости. Ты глубоко вдыхаешь, и его запах снова заполняет тебя целиком, пробуждая где-то под кожей знакомое, тянущее чувство — лёгкий зуд, желание снова коснуться его, поцеловать, прижаться сильнее… И вдруг тебя прошибает резкая мысль. — Подожди… о боже, — ты напрягаешься. — Вчера ночью ты… — ты сглатываешь. — Ты вообще кончил? Чан бросает на тебя быстрый взгляд, и на секунду тебе кажется, что сейчас будет что-то ужасное, но он лишь чуть кивает, и его щёки заметно розовеют. — Э-э… да. Да, кончил. Ты выдыхаешь с явным облегчением. Он отводит взгляд, краснея сильнее, и, будто через силу, добавляет, почти бормоча: — Просто… довольно быстро. Ты моргаешь, пытаясь ухватить хоть какие-то воспоминания, но в голове — только обрывки: вспышки ощущений, нарастающее тепло, захлёстывающая эйфория, ощущение его близости, от которого всё внутри плавилось… Ты сглатываешь, потому что — чёрт — тело отзывается на это воспоминание слишком живо. Конечно, наличие партнера немного сгладило ситуацию, и первый день течки всегда самый напряженный, но сейчас только второй день, и ты все еще болезненно ощущаешь каждое прикосновение Чана, каждый оттенок его запаха. Ты сжимаешь бедра и облизываешь губы. — Я никогда, э-э… — Чан отводит взгляд, кончики его ушей окрашиваются в ярко-красный цвет. — Никогда не был с девушкой без презерватива. Это… это очень волнительно. Его голос срывается на последнем слове, и ты не можешь отвести взгляд от его губ. Ты киваешь в знак согласия. — Э-э… ощущения и все такое было… — он замолкает, его лицо пылает. — Неожиданно, но… да, очень волнительно. В хорошем смысле. Ты делаешь прерывистый вдох, и у Чана дергается нос. Он смотрит на тебя, нахмурив брови, и ты замираешь, внезапно осознав, куда именно ты положила руку, и резко убираешь её. Чан замечает едва заметное движение под одеялом, и ему становится ясно, что ты делала, но он все равно спрашивает. — Погоди, ты…? Ты смущенно отворачиваешься. — Прости, это все гон. Я просто… это как на подсознательном уровне. Я даже не замечаю, пока… мне правда очень жаль… — О, тебе точно не за что извиняться, — поправляет тебя Чан, понижая голос. Ты смотришь на него, внутри все сжимается. — Да? Он кивает, тяжело сглатывая. — Да. — И почему это, Кристофер? — невинно спрашиваешь ты, хлопая ресницами. Дыхание Чана прерывается от твоих слов. Его глаза, что смотрят на тебя, не отрываясь, такие темные, что кажутся почти черным. Ты молниеносно приподнимаешься, прижимаешься к его губам и перекатываешься на него. Его руки находят твои бедра, пальцы впиваются в ягодицы. Когда ты отстраняешься, тебя ждет неожиданность. Ты опускаешь взгляд и видишь, что на Чане надеты черные боксеры, которые ты смутно припоминаешь по вчерашнему вечеру. Ты не можешь сдержать ухмылку, глядя на то, как они натянуты. — Ого. Вы только посмотрите на это! Чан снова краснеет и переводит взгляд на какой-то внезапно заинтересовавший его участок потолка. — Хватит дразнить, — бормочет он. — Я ничего такого не делаю, — оправдываешься ты, проводя пальцем по поясу боксеров и слушая, как прерывисто он дышит. — Я просто любуюсь. Чан, похоже, не знает, что на это ответить, поэтому ты продолжаешь с ухмылкой. — Мне интересно, ты защищаешь свою скромность? Может, тебе не нравится спать голым? Может, ты прячешься от моих нежных глазок, чтобы… Руки Чана сжимаются вокруг тебя, притягивая тебя к себе, и ты издаешь смущенно громкий звук. От этого действия внутри тебя что-то щелкает, потому что теперь каждая клеточка твоего тела кричит о том, что пора прекратить эти светские беседы и уже трахнуть этого омегу. А Чан выглядит слишком самодовольным, наблюдая за твоей реакцией на такой простой жест. Он делает это снова, резко подаваясь бедрами, и твоя рука взлетает к его груди, прижимая его к кровати, а ты стонешь: — Чанни, ты дорожишь этим бельем? Если да, то тебе нужно немедленно его снять. Чан смеется над твоими словами, над твоей настойчивостью, но смех у него прерывистый, все еще пропитанный возбуждением. Ты приподнимаешься на коленях ровно настолько, чтобы он смог стянуть с тебя этот раздражающий предмет одежды, а потом снова опускаешься на кровать. Во второй раз все проходит лучше, чем в первый. Ты больше сосредоточиваешься на происходящем, лучше осознаешь, что происходит вокруг. Да, все твое внимание по-прежнему сосредоточено на Чане, но на этот раз ты не зацикливаешься только на ощущениях. Движения не кажутся бессмысленными, в каждом из них есть смысл и намерение. Это слишком отчаянный, слишком быстрый и энергичный секс, чтобы его можно было назвать нежным, но он полон страсти. В конце ты кончаешь, улыбаешься тяжело дышащему Чану и гладишь его раскрасневшуюся кожу. *** Третий раз происходит примерно через двадцать минут. Ты принимаешь душ — и, честно говоря, ты собиралась просто принять душ, чтобы немного передохнуть и собраться с мыслями. Но потом ты начинаешь нервничать, и по коже снова пробегает дрожь, когда ты пытаешься втереть в тело гель для душа. И вскоре ты уже зовешь Чана. Да, ты, возможно, оставила дверь в ванную незапертой, но это просто совпадение. Ты наблюдаешь за тем, как Чан осторожно открывает дверь, и испытываешь легкое чувство вины, когда видишь беспокойство на его лице. Наверное, он переживал, что ты упала или тебе нужна помощь. А потом он видит тебя в душе, с тебя стекает вода, и его тело расслабляется. Ты виновато улыбаешься ему. — Ну… э-э, третий раунд. Да или нет? Чан преодолевает разделяющее вас расстояние с поразительной скоростью, и ты притягиваешь его к себе для поцелуя, как только он оказывается достаточно близко. Секс в душе — определенно заманчивая идея, но поскольку у тебя нет коврика для душа, на котором вы могли бы устоять, не рискуя получить травму, вам приходится довольствоваться полом в ванной. Альфа внутри тебя рычит при мысли о том, что спина Чана будет тереться о грубую плитку, поэтому на этот раз ты оказываешься снизу, впиваешься ногтями в его плечи и оставляешь засосы на его груди. Из-за гона и остаточной чувствительности после предыдущего секса ты стонешь и бормочешь все, что приходит тебе в голову, между стонами. — Т-ты так хорош для меня, Чанни, — говоришь ты ему, уткнувшись лицом в его плечо. — Так хорош. Для меня. Чан стонет тебе в ухо и сжимает тебя еще крепче. Он совершенно не в состоянии говорить. Когда все заканчивается, он без сил падает на тебя, неуклюже пытаясь отдышаться, но у него ничего не выходит. Ты тихо смеешься над его усталым видом, гладишь его по кудрям, а он прижимается лицом к твоей груди. — Ты в порядке? Он что-то мычит в ответ, не открывая глаз. Ты с таким удовольствием лежишь с ним рядом, что даже не чувствуешь холодную плитку под собой. Ты так счастлива, так удовлетворена, так спокойна, просто потому что он рядом. Ты рисуешь маленькие узоры на его спине, восхищаясь тем, какая у него нежная кожа. Ты видишь красные полосы от своих ногтей и на долю секунды испытываешь чувство вины. Может быть, стоит поцеловать те места, которые ты поцарапала, предложить намазать их лосьоном и мило извиниться. Присматривать. Защищать. Все твое тело вздрагивает от очередного прилива жара. Ты уже чувствуешь, как у тебя текут слюнки, а под кожей снова нарастает знакомое покалывание. Ты слышишь, как Чан резко вдыхает от внезапного всплеска твоих феромонов. Он измотан — ты это знаешь, — но ты видишь, как он поворачивает голову и прижимается поцелуями к твоей коже, облизывает твою грудь, пытаясь собраться с силами, чтобы продолжить. — Чан… Он не отвечает, не останавливается, его губы впиваются в тебя, а бедра вяло пытаются прижаться к твоим, чтобы выбить хоть какую-то реакцию. Ты по-настоящему восхищаешься им. Ты достаточно знаешь об альфа и омегах, чтобы понимать, что трижды за полчаса — это слишком даже для омеги в течке. И всё же перед тобой Чан — такой упрямый, почти отчаянно стремящийся дотянуться до тебя, будто от этого зависит что-то гораздо большее, чем просто этот момент. Эмоции подступают слишком резко, перехватывают дыхание, и ты буквально задыхаешься от их напора. Ты знаешь, что гон всегда делает тебя уязвимее, усиливает каждое чувство до предела, и сейчас это ощущается особенно остро — настолько, что если не удержаться, ты вполне можешь расплакаться прямо у него на глазах. Но вместо этого ты заставляешь себя собраться, берёшь себя в руки и, осторожно притянув его ближе, наклоняешь его голову к себе, чтобы мягко коснуться его губ. Поцелуй выходит почти невинным, лишённым всякой спешки, но ты вкладываешь в него всё — нежность, тепло, благодарность, всё то, что не можешь выразить словами. Отстранившись, ты ищешь его взгляд. — Я справлюсь, — тихо говоришь ты. Чан явно не готов так просто это принять. — Но… — начинает он. — Никаких «но», — перебиваешь ты, чуть резче, чем собиралась. — Ты измотан. Разве я не буду полной идиоткой, если позволю тебе довести себя до изнеможения? Он хмурится и пытается высвободиться из твоих рук. — Ты меня ни к чему не принуждаешь, мне просто нужно… Чан обрывает себя, не договорив, но в этих словах уже звучит что-то тяжёлое, болезненное, почти искажённое — и этого оказывается достаточно, чтобы внутри у тебя тревожно сжалось всё сразу. Ты чувствуешь, как дрожат руки, когда снова поворачиваешь его к себе, заставляя посмотреть тебе в глаза. Прежнее зудящее желание отступает, вытесненное этим новым, всепоглощающим беспокойством. — Что тебе нужно? — тихо спрашиваешь ты. Он молчит. И это молчание пугает сильнее любых слов. Ты буквально ощущаешь, как внутри него что-то скручивается, ломается, и от этого становится по-настоящему страшно — потому что ты не знаешь, как это исправить, а желание защитить его, удержать, не дать ему провалиться в это состояние, становится почти невыносимым. — Это звучит ужасно, — наконец выдыхает он. — Мне просто нужно… Он замолкает, резко отворачивая лицо, будто не в силах выдержать твой взгляд. — …чтобы меня было достаточно. Слова звучат едва слышно. И в них — стыд. Твоё сердце болезненно сжимается, так резко, словно тебя действительно ударили. Чан морщится, будто ему самому больно от сказанного, будто он только что раскрыл что-то слишком личное, то, что никогда не собирался произносить вслух. — Я не… — начинает он. — Ты — всё, что нужно. Ты более чем достаточен, — перебиваешь ты, не давая ему закончить. Ты смотришь прямо ему в глаза, и в твоём голосе невольно проскальзывает жёсткая, уверенная нота, от которой у него расширяются зрачки. — Ты — это всё, слышишь? И прежде чем он успевает ответить, ты снова целуешь его. В этом поцелуе нет ни намёка на желание — только чистые, переполняющие чувства, нежность, тепло, стремление убедить его, донести до него правду, которую он, кажется, отказывается принять. Когда ты отстраняешься, голос у тебя становится хриплым. — Ты правда хочешь помочь мне? Дать мне то, что мне нужно? — Чан кивает. Ты сглатываешь, собираясь с силами. — Тогда… пожалуйста, приготовь мне что-нибудь поесть. Слова повисают между вами, словно на мгновение время действительно замирает. Ты медленно продолжаешь, уже тише: — Мне сейчас не нужен секс. Мне нужна еда, мне нужно, чтобы ты позаботился обо мне. Его губы чуть приоткрываются, но он ничего не говорит — только смотрит на тебя, и в этом взгляде есть что-то настолько глубокое, что у тебя перехватывает дыхание. Этот момент будто отпечатывается в тебе навсегда. Ты понимаешь, что это не просто просьба. Это шаг. Поворот. Одно дело — помочь подруге справиться с физическим напряжением, и совсем другое — накормить её, позаботиться, взять на себя эту роль. В этом есть что-то древнее, почти инстинктивное, уходящее корнями в историю, где такие жесты значили гораздо больше, чем просто действие. — Хорошо, — наконец тихо отвечает Чан. И ты чувствуешь, как внутри него что-то постепенно успокаивается, как распутываются узлы напряжения, как тревога отступает, теряя свою хватку. Вместе с этим расслабляется и твоё тело — уходит даже то напряжение, о существовании которого ты раньше не задумывалась. — Хорошо… — выдыхаешь ты в ответ. Чан на мгновение замирает, затем наклоняется вперёд и мягко целует тебя в губы. В первый раз — по своей инициативе. И не в последний. *** Когда ты, наконец, выходишь из ванной, закутавшись в самое мягкое полотенце из всех, что у тебя есть, Чан уже стоит у стола и раскладывает рис из рисоварки по двум тарелкам. Рядом с ним — контейнер с острой свининой и нарезанными овощами в соусе, который ты предусмотрительно приготовила несколько дней назад. Он поднимает на тебя взгляд и чуть улыбается, как будто немного смущён своим творением. — Это что-то вроде… импровизированного пибимпаба. Сильный акцент на «импровизированный». От одного только вида еды у тебя предательски урчит в животе, и ты с неожиданной ясностью понимаешь, что в таком состоянии поблагодарила бы его даже за простую миску риса без всего. — О! — вдруг вспоминает Чан и, повернувшись, открывает твой мини-холодильник. Он достаёт бутылку воды, которую сам же недавно купил для тебя, и протягивает её. — Держи. Чтобы утолить жажду и всё такое. Ты благодарно принимаешь бутылку, но только когда холодная вода касается губ, осознаёшь, насколько сильно тебя мучила жажда. Ты пьёшь жадно, почти не останавливаясь, и не замечаешь, как осушаешь её до последней капли. К тому моменту, как ты опускаешь пустую бутылку, Чан уже протягивает тебе вторую, с лёгкой, почти укоризненной улыбкой. — Может, в этот раз стоит пить чуть медленнее. Ты бросаешь на него невинный взгляд, с трудом сдерживая улыбку. — Ничего не могу поделать. Я, между прочим, потеряла много жидкости. Ты произносишь это с нарочито серьёзным лицом, просто чтобы посмотреть на его реакцию, и Чан не разочаровывает — бросает на тебя взгляд, в котором явно должно было быть осуждение, но его предательски выдаёт румянец на щеках. На этот раз ты всё-таки слушаешься его, устраиваешься на краю кровати и пьёшь воду медленно, небольшими глотками, пока он заканчивает раскладывать еду. — Извини, тут не так уж много, — бормочет он, открывая контейнер со свининой. — Если бы у меня была нормальная кухня — плита, духовка… я бы, правда, приготовил что-нибудь получше. Но, думаю, на сегодня сойдёт. Ты слушаешь его вполуха, то улавливая смысл, то снова отвлекаясь — потому что невольно смотришь на него. На Чане только серые спортивные штаны, и ты слишком хорошо помнишь, в каком состоянии осталось его бельё, чтобы сомневаться: под ними он абсолютно обнажён. Рубашку он тоже так и не надел, и перед тобой полностью открыта его верхняя часть тела. Ты даже не пытаешься скрываться. У Чана широкие, удивительно сильные плечи — редкость для омеги, и от этого зрелища у тебя на секунду перехватывает дыхание. Твой взгляд скользит по линии его плеч к шее, где виднеется старый след укуса — выцветший, с мягкими розоватыми краями. Типичная реакция альфы — зацепиться за это, почувствовать раздражение, даже ревность из-за того, что кто-то другой оставил на нём метку. Но ты не можешь. Потому что, если честно, ты ловишь себя на том, что любуешься этим следом. Представляешь ту связь, тот момент, то доверие, которое стояло за этим — и это кажется чем-то по-настоящему глубоким, почти священным. И какая-то часть тебя упорно возвращается к этой мысли, не отпуская её. Каково это было? Это ощущение близости, тот момент, когда Чан запрокидывает голову, открывая шею, когда его рука ложится тебе на затылок, направляя ближе, когда пальцы сжимаются в твоих волосах, слегка тянут, пока ты… Ты резко моргаешь. И возвращаешься в реальность. Потому что ты совершенно точно не сидела сейчас рядом с Чаном, представляя, как укусишь его во время секса. Совершенно точно нет. Он просто друг, напоминаешь ты себе, почти упрямо. Просто друг. Это временно. Как он сам сказал — альфа просит друга о помощи. Вот и всё. Чан, похоже, замечает, как ты вдруг напряглась, или, по крайней мере, то, насколько ты замолчала. Он смотрит на тебя внимательнее, с лёгким беспокойством. — Ты в порядке? Ты открываешь рот, чтобы ответить, но на мгновение теряешь слова. — Э-э… да. Наверное. Просто слишком много думаю. Уголки его губ чуть опускаются. — О чём? Ты делаешь короткий вдох. — Туман немного рассеивается, — медленно говоришь ты. — И я вдруг осознаю, мы с тобой переспали. Брови Чана приподнимаются, и ты с удивлением замечаешь, что он явно сдерживает улыбку. — Ну… да. Так и было. — Причём много раз. И за очень короткое время. Он уже не выдерживает и тихо хмыкает. — Ты только сейчас это поняла? — Тише, — ворчишь ты, хотя в голосе нет настоящего раздражения. — Я просто… немного переживаю, всё ли у нас нормально, — ты неопределённо машешь рукой между вами. — У нас. То есть… у нас… — слово застревает где-то в горле, отказываясь скатываться с языка. — Наша дружба, — наконец выговариваешь ты, и оно кажется странным, почти чужим. — Я не хочу, чтобы всё стало неловким. Чан моргает, на секунду задумываясь. — Нет, — спокойно говорит он. — Всё в порядке. В нашей дружбе нет ничего странного. — Ну… немного странного всё-таки есть, — возражаешь ты. — Теперь я знаю, как ты выглядишь голым. Он буквально захлёбывается воздухом, закашливаясь, глаза широко раскрываются. — Д-да… ну… это, вообще-то, взаимно. Ты фыркаешь, невольно расслабляясь, хотя и не до конца. Мысль о том, что ты практически умоляла одного из своих самых близких друзей прийти и трахнуть тебя так сильно, что ты потеряла всякий контроль, неприятно щекочет сознание. И чем яснее становится голова, тем очевиднее — рано или поздно тебе придётся это полностью осмыслить. — Думаю, я просто смущена, — тихо признаёшься ты. — Не стоит, — твёрдо говорит Чан. Он подходит ближе, берёт твою руку в свою. Его ладонь тёплая, хватка уверенная, надёжная. Он слегка сжимает твои пальцы, ободряюще, и ты, помедлив всего мгновение, отвечаешь тем же. — Тебе нечего стыдиться. Он говорит это с такой спокойной уверенностью, что ты невольно начинаешь ему верить. На губах появляется осторожная, чуть растерянная улыбка, и ты снова сжимаешь его руку, будто проверяя, что он и правда здесь, рядом. Но ответить ты не успеваешь. За дверью вдруг раздаются быстрые шаги — слишком близко, слишком неожиданно. Вы оба мгновенно напрягаетесь и одновременно поворачиваете головы в ту сторону, всматриваясь в дверь, словно она вот-вот распахнётся. Наступает короткая пауза. А затем под дверью появляется тонкий лист бумаги, который едва-едва протискивается внутрь, после чего шаги так же быстро удаляются. Ты хмуришься, оборачиваешься на Чана, затем поднимаешься и подходишь ближе, сосредоточив взгляд на маленьком клочке. Когда ты берёшь его в руки, тебя тут же задевает едва уловимый запах омеги — слабый, почти выветрившийся, но всё же различимый. И он действует на тебя почти как удар: твоё тело настолько привыкло к запаху Чана, настолько к нему привязалось, что любое чужое присутствие ощущается как нечто резкое, чуждое. Этот аромат, без сомнений, принадлежит Джисону, но он слишком слаб, чтобы действительно повлиять на тебя — лишь лёгкое покалывание, почти призрак реакции. Ты переворачиваешь записку и пробегаешь глазами по строкам. И в следующую секунду буквально давишься воздухом. — Что? Что там? — Чан уже поднялся и оказался у тебя за спиной, заглядывая через плечо. — Они нас слышали, — выдыхаешь ты. Ты чувствуешь, как он мгновенно напрягается. — Что? В записке всё изложено максимально деликатно — насколько это вообще возможно для Джисона, но смысл более чем ясен. Он и Феликс слышали вас. Слышали, как вы занимались сексом. Но как?.. Ты хмуришься, пытаясь вспомнить, и вдруг до тебя доходит. — Ванная… — тихо произносишь ты, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Она же граничит с кухней, я… чёрт. Чёрт, мне так жаль! Ты отворачиваешься от Чана, не в силах даже представить его реакцию — готовая к худшему. Но вместо этого слышишь с его стороны неловкий, слегка натянутый смешок. — Ну… — начинает он, и в его голосе больше смущения, чем раздражения. — Если честно, они бы всё равно рано или поздно догадались. Ты резко оборачиваешься, удивлённая такой реакцией. Он ловит твой взгляд и, чуть замявшись, пытается объяснить: — Я исчез как раз тогда, когда у тебя начался гон. Через пару дней они бы сложили два и два. Ты моргаешь, потому что, если честно, даже не заходила в своих мыслях так далеко. — Э-э… ну… наверное. И это немного сбивает тебя с толку — потому что выходит, Чан всё это заранее обдумал. Он понимал, что это не останется незамеченным. — Но они всё равно нас слышали, — упрямо возвращаешься ты к главному. Чан не отвечает. Ты всматриваешься в него внимательнее. — И тебя это не смущает? Он слегка краснеет, но взгляда не отводит. — А тебя? — Кристофер, — шипишь ты, не выдержав. И всё же где-то глубоко внутри всплывает тихая, упрямая мысль: Джисон и Феликс слышали. Понимали, что именно вы делали. И в этом есть что-то странное. Что-то, что цепляет и не отпускает. Ты чувствуешь, как внизу живота что-то едва заметно откликается, но сейчас проще списать это на гормоны и не копаться глубже. Не сейчас. Позже. Гораздо позже. Ты сглатываешь и решительно меняешь тему. — В общем, Джисон пишет, что они поживут у Чанбина, — говоришь ты, протягивая записку Чану. — Пока всё не закончится. Он берёт её, пробегает глазами, затем поднимает взгляд на тебя — чуть из-под ресниц, с лёгкой искрой. — То есть, ты хочешь сказать, теперь неважно, насколько громкими мы будем? Ох. Чёрт. Этот тон. Ты чувствуешь, как к щекам приливает тепло, и, чтобы скрыть смущение, слегка шлёпаешь его по плечу. — Чан! Он лишь пожимает плечами, делая вид, что совершенно невинен. — Это важный вопрос. Практическая информация. — Ага, конечно… — бурчишь ты, сдаваясь, обходишь его и возвращаешься на кровать. — Сначала еда. Чан почти сразу уступает, с трудом скрывая улыбку, заканчивает раскладывать всё по тарелкам и, наконец, протягивает одну тебе. Ты принимаешь её — и тут же принимаешься за еду. Первая порция исчезает почти мгновенно, вторая — следом за ней, и только к третьей ты немного замедляешься, позволяя себе наконец почувствовать вкус, тепло, насыщения. Чан время от времени поглядывает на тебя, пока ест свою порцию, и в его взгляде мелькает что-то тёплое, довольное. — Вкусно? — спрашивает он, чуть улыбаясь. — Просто потрясающе, — с облегчённым вздохом произносишь ты, машинально проводя языком по губам, будто стараясь не упустить ни капли соуса. — Чёрт, мне правда это было нужно. Спасибо. Кончики ушей Чана предательски розовеют, и он отворачивается, словно пытаясь скрыть довольную улыбку, которая всё же мелькает в уголках губ в ответ на твою искреннюю реакцию. Когда с едой наконец покончено — и тебе приходится приложить усилие, чтобы не вылизать тарелку до блеска, настолько всё было вкусно, — ты откидываешься назад, опираясь на руки, позволяя себе устроиться удобнее. Лишь тогда до тебя доходит, что на тебе по-прежнему только полотенце, но менять это положение вещей ты не спешишь. Чан тем временем снова берёт записку, оставаясь у стола. Он читает её медленно, и в какой-то момент между его бровями появляется едва заметная складка. Этого хватает, чтобы внутри тебя что-то настороженно дрогнуло — инстинкты вспыхивают мгновенно. Почему он хмурится? Всё ли с ним в порядке? Что можно сделать, чтобы это исправить, чтобы ему стало легче… чтобы ему было хорошо? — Наверное, мне стоило спросить раньше, — наконец произносит он, поднимая на тебя взгляд. — Но как долго обычно длится твой гон? Ты на мгновение замираешь. — Мне, в каком-то смысле, повезло, — отвечаешь ты, чуть задумавшись. — Период гона тяжёлый, но недолгий. Первый день всегда самый интенсивный… ну ты сам видел. Сегодня уже полегче. Думаю, завтра будет последний, а послезавтра я уже окончательно приду в себя. Чан моргает, словно переваривая услышанное, и тихо выдыхает: — Понятно… — Да, — ты пожимаешь плечами, стараясь придать словам лёгкость. — А потом тебя ждёт сладкая свобода. Ты пытаешься пошутить, и, к счастью, это звучит достаточно непринуждённо, но где-то глубоко внутри неприятно сжимается грудь — мысль о том, что эта странная, внезапная договорённость скоро закончится, оказывается неожиданно болезненно. Потому что тебе это нравится. Нравится снова быть рядом с кем-то так — открыто, легко, почти беззаботно. Ты отгоняешь эту мысль и вместо этого раскрываешь руки: — Но до тех пор я требую объятий. Чан на секунду замирает, и ты замечаешь, как тень прежней задумчивости снова мелькает в его лице, но почти сразу она исчезает, уступая месту знакомой игривости. — Требуешь? — уточняет он, приподняв бровь. — Да. Объятия — обязательный пункт программы. Лучшая часть гона. Он смотрит на тебя с лёгким недоверием. — Вторая лучшая часть гона, — поспешно исправляешься ты. Чан демонстративно закатывает глаза, но всё же без колебаний подходит ближе, опускается рядом с тобой на кровать и обнимает. Ты сразу же прижимаешься к нему, утыкаясь лицом в его грудь, закрываешь глаза, и улыбка сама расплывается по губам — тёплая, почти до боли широкая. Это ощущается настолько правильно, что на мгновение становится страшно. Ты позволяешь себе этот короткий миг — тишины, тепла, близости. Позволяешь прижаться к нему сильнее, позволяешь мыслям раствориться, оставляя только одно, тихое, почти запретное: «мой». Рука Чана естественно ложится тебе на бедро — просто потому, как вы сидите рядом. Сначала ты почти не замечаешь этого, лишь смутно чувствуешь, как его пальцы лениво описывают круги сквозь плотную ткань полотенца. — Значит, два дня? — тихо спрашивает он. Из груди вырывается едва слышный звук, похожий на стон, но ты лишь киваешь, не открывая глаз. — Ага… Он на секунду замолкает, будто собираясь сказать что-то ещё, но вместо слов внезапно касается губами твоей щеки. Это кажется невинным, почти дружеским жестом, и только когда поцелуй смещается — к линии челюсти, к месту под ухом — по коже снова пробегает знакомое, тянущее ощущение, от которого перехватывает дыхание. Ты крепче обнимаешь его, и из груди вырывается прерывистый вздох, когда его губы находят твою шею. — Ч-Чан… Он не отвечает, лишь продолжает — медленно, почти лениво, словно наслаждаясь каждым мгновением, скользит поцелуями ниже, к ключице, и от этого становится невозможно сосредоточиться на чём-либо ещё. Его рука, лежавшая на бедре, постепенно опускается ниже, касаясь обнажённой кожи чуть ниже нижя полотенца. Движения остаются мягкими, почти невесомыми, но теперь в них появляется новая острота — лёгкое прикосновение ногтей, от которого по телу расходится дрожь. Мысли начинают путаться, слова — ускользать. В этом и есть суть твоего состояния: ты слишком чувствительна, слишком восприимчива, словно постоянно находишься на грани, готовая сорваться в любой момент. Тебе просто нужно убедиться, что он понимает это. — Чан… мы можем не спешить, если тебе нужно больше отдыха… Фраза обрывается тихим стоном, когда его пальцы скользят выше, проскальзывая под ткань полотенца. Он останавливается, будто проверяя твою реакцию, и неожиданно отстраняется, вставая с кровати. Ты тихо хнычешь от внезапной потери тепла, но быстро успокаиваешься, когда понимаешь, что он просто переместился — теперь Чан стоит на коленях у твоих ног. — Я в порядке, — говорит он спокойно, почти слишком спокойно для того, в каком положении сейчас находится. Его голос звучит ровно, уверенно, и это только сильнее сбивает с толку. Он подтверждает свои слова лёгким поцелуем на внутренней стороне бедра, и мир вокруг будто на мгновение теряет чёткость. — Я ещё не полностью восстановился, — продолжает он, — но я поел, отдохнул и… думаю, смогу заняться тобой. Ты пытаешься ответить в том же тоне, но это оказывается почти невозможным, когда ноги предательски дрожат от каждого его прикосновения. — Ну… кто я такая, чтобы спорить… Ты не успеваешь договорить — его губы снова касаются твоей кожи, медленно поднимаясь всё выше, и слова окончательно теряют смысл, растворяясь в ощущениях, которые становятся слишком яркими, чтобы их можно было выразить. *** Поздним вечером ты просыпаешься от оглушительного урчания в животе, настолько резкого и болезненного, что на мгновение перехватывает дыхание. Зуд под кожей никуда не делся, он всё ещё тлеет где-то на границе сознания, но теперь кажется почти незначительным по сравнению с нарастающим, неумолимым голодом. Ты вынуждена свернуться на боку, подтягивая колени к груди, и буквально обхватить себя руками за живот, пытаясь хоть как-то унять эту боль. Чан просыпается от твоего резкого движения. Сонно моргая, он поднимает голову и почти сразу замечает, в каком состоянии ты находишься — согнувшаяся пополам, с напряжённым, болезненным выражением лица. В следующее мгновение он уже вскакивает с кровати, всё ещё обнажённый, лихорадочно оглядывается по сторонам и хватает первые попавшиеся спортивные штаны. — Чёрт… ужин! — выдыхает он, торопливо натягивая их. Ты открываешь рот, собираясь сказать ему, чтобы он не паниковал, чтобы не принимал всё так близко к сердцу, но слова так и не успевают сорваться с губ — он уже вылетает за дверь, оставляя тебя одну, ещё не до конца пришедшую в себя. Ах да. Пока Джисон и Феликс отсутствуют, кухня полностью в вашем распоряжении. Да и весь дом — тоже. Собравшись с силами, ты медленно поднимаешься с кровати и направляешься в ванную, решив хотя бы немного привести себя в порядок, прежде чем выходить. Движения даются с трудом, тело всё ещё слишком чувствительное, но ты заставляешь себя натянуть ближайшие пижамные шорты и свободную, почти мешковатую футболку — самую закрытую одежду из того, что ты носила с начала гона. Ткань неприятно касается кожи, вызывая лёгкое раздражение, но это всё равно лучше, чем бродить по дому обнажённой. Уже собираясь выйти, ты замечаешь на полу знакомый синий халат — тот самый, который был с такой поспешностью сброшен с кровати меньше суток назад. Поддавшись внезапному импульсу, ты поднимаешь его, внимательно осматриваешь, словно проверяя, чист ли он, и, убедившись в этом, берёшь с собой. «Ты собираешься сделать какую-то глупость», — с тревогой думаешь ты, но всё равно не останавливаешься. Чан уже вовсю мечется по кухне, полностью погружённый в готовку. На разделочной доске лежат наполовину нарезанные овощи, на плите тихо кипит рис, в миске покоится разбитое яйцо — скорлупа небрежно брошена рядом, желток ещё цел. Вся эта картина выглядит немного хаотичной, но в ней чувствуется его старание, его сосредоточенность. Тебе почти хочется остановить его, сказать, чтобы он расслабился, что ты вполне справишься сама, что тебе даже будет приятно приготовить что-нибудь для вас двоих. Но ты уже слишком хорошо знаешь Чана — ему это нужно. Это чувство — заботиться, кормить, быть полезным. Так же, как тебе самой сейчас почти физически необходимо угождать ему, откладывать собственные желания, пока не убедишься, что он доволен. И всё же есть кое-что, что ты можешь сделать. — Чан… — тихо зовёшь ты. Он сразу же оборачивается, будто ждал этого, и смотрит на тебя с вопросом в глазах. — Да? Ты сглатываешь, чувствуя, как в груди нарастает странное волнение, и крепче сжимаешь ткань халата в руках. Всё это кажется внезапным, необдуманным, почти глупым порывом, но ты всё равно поднимаешь ткань, слегка неловко протягивая вперёд. — Я… заметила, что ты без футболки, — начинаешь ты, стараясь говорить ровно, хотя голос всё равно слегка дрожит. — И здесь немного холодно… так что… если ты хочешь… можешь надеть это. Чан замирает. Его глаза расширяются, а движения, ещё мгновение назад такие быстрые и уверенные, обрываются на полпути. Ты и сама понимаешь, что это значит. Когда альфа даёт омеге свою вещь — укутывает её своим запахом, согревает — это никогда не бывает чем-то случайным. Это жест, в котором слишком много смысла, слишком много близости, выходящей далеко за рамки простого физического контакта. — Халат, может, не подойдёт, — торопливо добавляешь ты, почти себе под нос, стараясь хоть как-то смягчить неловкость момента. — Или будет выглядеть странно… так что тебе не обязательно его носить. Но… он твой, если ты… если захочешь. Ты замолкаешь и остаёшься стоять на месте, чувствуя, как напряжение медленно сжимает грудь. В голове одна за другой всплывают мысли, попытки заранее подготовиться к отказу. Это ничего не значит. Если Чан не возьмёт — значит, для него это просто способ помочь тебе пережить гон, ничего больше. А если возьмёт… это тоже можно будет объяснить — просто одолжила вещь, чтобы ему было теплее. Но, несмотря на все эти рассуждения, внутри всё равно теплится тихая, почти упрямая надежда. Взгляд Чана скользит от халата к тебе и обратно, словно он сам пытается разобраться в собственных ощущениях. Наконец он сглатывает и коротко кивает. — Хорошо. Ты даже не сразу понимаешь, насколько сильно расслабляется твоё тело в этот момент, как будто напряжение, державшее тебя всё это время, вдруг исчезает. Стараясь не выдать облегчения, ты подходишь ближе, но внутри всё равно поднимается лёгкое, почти детское волнение. Осторожно, почти с трепетом, ты помогаешь ему просунуть руки в рукава, поправляешь ткань на плечах, ощущая под пальцами плотный, тёплый материал, и на мгновение позволяешь себе задержаться чуть дольше, чем нужно. Чан слегка пожимает плечами, и ты отступаешь на шаг, чтобы рассмотреть его. — Тебе идёт, — тихо говоришь ты, с трудом подбирая слова. — Халат на мне сидит свободно, так что… я думала, что тебе подойдёт. И… да. Ты запинаешься, не находя, как закончить фразу, но взгляд всё ещё остаётся прикованным к нему, к тому, как чужая — твоя — вещь теперь лежит на его плечах, словно закрепляя между вами что-то большее, чем просто случайный секс. К этому моменту тебе уже кажется, что лицо буквально пылает, но улыбка Чана оказывается настолько ослепительной, что от неё становится только хуже. В его взгляде будто вспыхивает мягкий свет, глаза искрятся, а тёмные кудри всё ещё растрёпаны — после сна, после твоих пальцев, которые не раз путались в них совсем недавно. Сейчас его очередь что-то сказать. Теперь всё зависит от него, и от этого становится тревожно. Что, если он спросит, что всё это значит? Что, если прямо спросит, хочешь ли ты большего? Но вместо этого Чан лишь наклоняется, быстро касается губами твоей щеки — почти мимолётно — и, как ни в чём не бывало, возвращается к готовке, словно ничего особенного не произошло. И именно это делает всё только сложнее. Ты не можешь перестать об этом думать. За ужином ты почти не произносишь ни слова, машинально пережёвываешь еду, которая вдруг кажется безвкусной, и теряешься в собственных мыслях, позволяя им кружиться и накатывать одна за другой. Ты правда хочешь от Чана чего-то большего? И имеет ли это значение, если он сам не хочет ничего, кроме того, что есть сейчас? Ты украдкой смотришь на него, наблюдая, как он ест. Хочет ли он… чего-то ещё? Чан взял халат, потому что понял, что это значит? Или просто не придал этому особого значения? В какой-то момент Чан поднимает взгляд — и ты вдруг осознаёшь, что всё это время смотрела на него слишком пристально. Ты поспешно отворачиваешься, будто тебя поймали за чем-то запретным, и поспешно отправляешь в рот очередной кусок еды. — Всё в порядке? — спрашивает он, уловив резкую перемену в твоём настроении. Нет. — Да, — отвечаешь ты, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто гормоны… ну, сам понимаешь. Иногда накрывает. Перепады настроения и всё такое. Ничего страшного, я справлюсь. Он немного хмурится. — Чем я могу помочь? Ты пожимаешь плечами, переводя взгляд на стол, где между тарелками остаётся пустое пространство, и, почти не задумываясь, бросаешь: — Ну… если ты готов заняться со мной сексом прямо на столе, пока мне не станет легче, но… Чан замирает. Его глаза расширяются, он делает большой глоток, и ты отчётливо видишь, как напрягается его горло. …О. Ты медленно моргаешь, а затем почти шёпотом, в котором смешиваются изумление и неожиданное веселье, произносишь: — О боже… ты ведь правда бы согласился, Кристофер. — Я… — начинает он, сбившись, — я имею в виду… — Прямо здесь? — ты приподнимаешь бровь, не скрывая улыбки. — Где в любой момент кто-то может войти? Это же возмутительно. И всё же ты ловишь себя на том, что вполне серьёзно рассматриваешь эту возможность. Тем временем Чан, явно стараясь спрятать своё лицо, с удвоенной скоростью доедает остатки еды. Ты откладываешь приборы на почти пустую тарелку, переплетаешь пальцы и, подперев подбородок, с откровенным любопытством наблюдаешь за ним. — Скажи мне, Чанни, если бы мы всё-таки решились… ты бы наклонил меня над столом или позволил бы мне взять всё в свои руки? Его лицо мгновенно вспыхивает насыщенным румянцем. Он зажмуривается, словно надеясь, что это каким-то образом спасёт его от происходящего. — Я… это… — он запинается, — мне нравится и то и то. Ты не выдерживаешь лёгкой улыбки и поднимаешься со своего места, беря тарелку в одну руку и протягивая вторую к его. Наклоняясь ближе, ты почти касаешься губами его уха, позволяя голосу стать мягче, тише: — Я стараюсь всем угодить, Чанни… а ты заслуживаешь награды за то, каким хорошим ты был. Скажи честно — ты этого хочешь? Чан смотрит на тебя, и на мгновение кажется, что положительный ответ уже готов сорваться с его губ но затем в его взгляде появляется ясность, брови слегка сходятся, и он почти с сожалением выдыхает: — Я… наверное, это не лучшая идея. Джисон и Феликс учуют… а мы ведь все здесь едим. Это как-то невежливо. В его голосе слышится явное нежелание, почти разочарование. Ты едва сдерживаешь улыбку и, не говоря ни слова, наклоняешься, мягко касаясь его губ — коротко, почти игриво, давая понять, что обид нет. — Ладно, без стола, — тихо говоришь ты. — Но как насчёт моей кровати? Чан не колеблется. — Честно? Отличная идея. — Вот и прекрасно, — ты отстраняешься, уже двигаясь к раковине. — Тогда иди туда, а я быстро всё уберу. Он тихо смеётся, сначала от твоей поспешности, а потом — уже громче — когда ты буквально отталкиваешь его руки, стоит ему попытаться помочь с посудой. Ты моешь всё с такой скоростью, что сама едва успеваешь осознать, что делаешь: споласкиваешь, вытираешь, убираешь по местам. Кажется, ты действительно ставишь какой-то личный рекорд. Спустя всего пару минут ты уже выходишь из кухни и быстрым шагом направляешься в комнату. И замираешь в дверях. Чан сидит на твоей кровати, ожидая тебя — в твоём халате, который теперь лежит на нём так естественно, будто всегда принадлежал ему. И одного этого вида оказывается достаточно, чтобы внутри вспыхнуло горячее, нетерпеливое чувство. Ты почти не помнишь, как оказываешься рядом, как толкаешь его назад на подушки, улыбаясь — широко, открыто. Он не сопротивляется, наоборот, тянется к тебе, наклоняясь, чтобы встретить твои губы, а его руки, чуть неуклюжие от спешки, уже пытаются справиться с твоими шортами. Позже ты засыпаешь, прижавшись к нему, устроившись так, что его грудь служит тебе подушкой. Ритм его сердца звучит ровно и спокойно, и именно он постепенно убаюкивает тебя, унося в сон.