Глава 46. Только не на мои сапоги

Захария не сразу смогла оторвать взгляд от собственных рук. Они едва заметно дрожали, и чем дольше она на них смотрела, тем сильнее ей казалось, что дрожь становится заметнее. Кровь уже начала подсыхать, но между пальцами перчаток всё ещё оставалась липкой. Захария машинально потерла большой палец о рукав, словно это могло хоть как-то её стереть. Не помогло. Она медленно подняла голову. Саркофаг оставался всё так же пуст. Несколько секунд она просто смотрела внутрь, не понимая, что именно видит. Потом до неё наконец дошло, что ещё было не так. На каменном дне одиноко лежал тяжёлый жетон на цепочке. По углам серела тонкая пыль, настолько старая, что её, казалось, не тревожили долгие годы. Больше внутри ничего не было. Никаких следов крови на камне, случайных брызг, тогда как она сама вся была перепачкана. Захария почувствовала, как внутри всё холодеет. Она слишком хорошо помнила тяжесть чужого тела. Помнила холод металла под ладонями, хриплое, булькающее дыхание и тёплую кровь. Она всё это только что пережила. Куда оно делось? В пещере стояла такая тишина, что было слышно собственное дыхание. И вдруг из груди сам собой вырвался смешок. Короткий. Надломленный. Он больше походил на всхлип, чем на смех, и, ударившись о каменные своды, разлетелся по пещере глухим эхом. Захария вздрогнула, и даже не сразу поняла, что этот звук издала сама. Не сводя глаз с саркофага, она сделала шаг назад. Камень под подошвами тихо захрустел. «Гроб Повелителя...» Слова всплыли в памяти сами собой, и перед глазами один за другим возникли старые барельефы бесконечных катакомб под крепостью культистов в Золотых Землях. В сухих, пахнущих камнем тоннелях, где Захария иногда пряталась от Каладота, отлынивая от их занятий, одна и та же фигура была вырезана на стенах прямо в камне десятки, если не сотни раз. Барельефы были старше самой крепости. Камень вокруг них давно осыпался, края рисунков сгладило время, но фигура всё равно угадывалась сразу, пусть изображения и были разными, словно их разделяли не только годы, но и сами люди, державшие в руках резец. Где-то Повелитель казался почти исполином — высоким, с узкими плечами и длинным плащом, терявшимся в складках камня. Где-то становился ниже, крепче сложением, с массивными наплечниками, похожими на крылья хищной птицы, а где-то — на острые костяные рёбра, расходившиеся из-за спины. Менялись пропорции, менялась броня, даже плащ каждый мастер вырезал по-своему, будто пытался восстановить образ по обрывкам давно утраченной памяти. И только маска никогда не менялась. Один и тот же узор. Одни и те же плавные линии, переплетавшиеся в странный орнамент, который невозможно было спутать ни с каким другим. Время скалывало камень, стирало края, уродовало лица людей на соседних барельефах, но этот рисунок повторялся снова и снова с почти болезненной точностью, словно именно в нём и заключалось настоящее лицо. Перед глазами будто всплыло само имя. Кархарот. Захария почувствовала, как по спине медленно пробежал холод и снова невольно посмотрела на пустой саркофаг. Нет. Она слишком хорошо помнила тот день, когда без всякой задней мысли присвоила себе это имя. Оно просто показалось ей звучным. Красивым. Немного нелепым в своей торжественности. Тогда это казалось удачной шуткой над культистами — украсть имя их господина, которого, как считала Захария, никогда и не существовало. Если Кархарот был всего лишь легендой... Тогда кто только что пытался ее задушить? Эта мысль показалась настолько невозможной, что сознание отказалось ее принимать. Захария нервно икнула. По шее вдруг полоснуло жгучей болью. Она непроизвольно вскинула руку, но так и не коснулась кожи. Казалось, чужие пальцы всё ещё сжимали ей горло. Она почти ощущала их — длинные, костлявые, ледяные. Воздуха стало не хватать, и пришлось заставить себя глубоко вдохнуть. Перед глазами поплыли тёмные круги. Каменные стены словно начали медленно качаться, а лица стоявших впереди людей расплылись в бесформенные силуэты. Где-то далеко звучали голоса, но слов она уже не различала. Нога отозвалась резкой, почти ослепляющей болью. Она попыталась сделать ещё шаг назад, и колено тут же подогнулось. Мир качнулся. Захария рухнула на землю, не успев даже выставить руки. Под ладонями оказалось что-то тёплое. Мягкое. Мокрое. Она машинально сжала пальцы. Ткань. Чья-то одежда. Она медленно повернула голову. Совсем рядом, в луже густой крови, лежал человек. На мгновение она перестала дышать. Ей показалось, что это снова он. Что существо из саркофага каким-то невозможным образом оказалось совсем рядом, стоит лишь поднять взгляд — и она снова увидит жёлтый глаз и длинные костлявые руки, уже тянущиеся к её горлу. Судорожный вдох застрял в горле, и тело замерло, не в силах пошевелиться. А потом взгляд наконец сфокусировался. Перед ней лежал один из людей, сопровождавших Булгакова. Лицо мужчины застыло, бессмысленно уставившись в каменный свод, а под головой медленно расползалась тёмная лужа крови. Из груди вырвался пронзительный вскрик. Захария шарахнулась в сторону так резко, словно прикоснулась к раскалённому металлу, заскользила ладонями по окровавленному камню, отчаянно отползая прочь. Сердце билось так сильно, что каждый удар больно отдавался где-то в горле, а дыхание окончательно сорвалось в короткие, судорожные вдохи, пытаясь остановить рвущийся наружу всхлип. Не получалось. Грудь болезненно сжалась, дыхание сорвалось, и вместе с ним наружу вырвался первый глухой, надломленный звук. Она торопливо зажала рот окровавленной ладонью, словно еще могла удержать себя в руках, но это лишь отсрочило неизбежное на несколько секунд. Все напряжение последних минут, державшее ее на одном только упрямстве, оборвалось разом. Она всхлипнула снова и уже не смогла остановиться. Слезы хлынули сами собой, горячие, злые, смешиваясь с кровью и грязью на щеках. Захария отчаянно мотнула головой, будто пытаясь вытряхнуть из памяти увиденное, но перед глазами снова и снова вставала одна и та же картина — пустой саркофаг, на дне которого одиноко поблескивал серебристый жетон. — Там... — голос сорвался на хрип. — Оно... оно там было... Захария дрожащей рукой указала в сторону саркофага, сама не замечая, что палец ходит ходуном. — Внутри... оно было внутри... Нога вдруг словно исчезла. Боль, еще недавно жгучая и нестерпимая, сменилась пугающей пустотой. От бедра вниз медленно расползалось тяжелое онемение, будто кто-то разом выдернул из тела все нервы. Она попыталась подтянуть ногу к себе, но та почти не слушалась. Это окончательно добило ее. Рыдания стали громче, беспорядочнее, превращаясь в бессвязный поток слов, в котором уже невозможно было разобрать, где заканчиваются воспоминания и начинается настоящий момент. Шум в ушах стоял такой, будто прямо над головой ревел двигатель транспортника. Сквозь этот гул до нее донесся чей-то низкий, удивительно спокойный голос. — ...Дор. Риск перегрузки. Уведите отсюда техноманта. Быстро. Пока она не устроила нам обвал. Кто-то стремительно оказался рядом. Мужчина в сером офицерском мундире опустился возле нее на одно колено. — Лейтенант... Он осторожно ухватил ее за предплечья, пытаясь поднять. — Давайте. Вставайте. Захария бессильно дернулась, но стоило ей перенести вес на раненую ногу, как лицо исказилось от боли. — Тень... Офицер коротко выругался. Он быстро перевел взгляд вниз, заметил неестественно лежащую ногу, темное пятно крови на штанине и мгновенно изменил хватку. — Не наступайте. К ним уже подбежал один из бойцов спецназа. — Помоги. Вдвоем они почти одновременно подхватили Захарию. Один осторожно забросил ее руку себе на плечо, второй поддержал с другой стороны, не давая ей снова рухнуть. Она почти не сопротивлялась. Ноги сами волочились по камню, сознание то прояснялось, то снова уплывало куда-то в густой вязкий туман. Троица медленно двинулась к одному из тоннелей. Полковник Уотчер даже не посмотрел им вслед. Он уже подходил к саркофагу. Несколько секунд молча разглядывал пустое каменное ложе, затем наклонился и поднял со дна серебристый жетон. Тяжелая цепочка тихо звякнула о камень. Металл холодно блеснул в свете фонарей. Уотчер приподнял жетон перед глазами, медленно поворачивая его между пальцами, внимательно рассматривая обе стороны, словно пытался узнать давно знакомую вещь. За спиной вновь раздался срывающийся голос. — Оно... меня... душило... Уотчер не обернулся. Капитан Дор тяжело вздохнул. — Да, да, лейтенант... Конечно. Только вы сейчас успокойтесь... и, пожалуйста, ничего здесь не взрывайте. Очень вас прошу. Я, знаете ли, еще пожить хочу. В другое время эта неловкая попытка пошутить наверняка заставила бы кого-нибудь усмехнуться. Но сейчас Захария, казалось, его даже не услышала. Она всхлипнула так громко, что эхо покатилось по каменным сводам. — У него был желтый глаз! Уотчер вздрогнул настолько резко, что цепочка едва не выскользнула из его пальцев, звякнув о край саркофага. Он мгновенно вскинул голову и резко обернулся в сторону уходящих. Но в конце тоннеля уже мелькали лишь спины капитана Дора и спецназовца, поддерживавших почти потерявшую сознание Захарию. Через мгновение они скрылись за очередным изгибом коридора. В пещере снова стало тихо. Только серебристый жетон медленно покачивался в руке полковника, отражая холодные отблески фонарей. ___ Двое мужчин почти волоком тащили Захарию по бесконечным каменным тоннелям. Под ногами скрипела пыль, фонари выхватывали из темноты одинаковые повороты, развилки и уходившие в неизвестность коридоры, так похожие друг на друга, что уже через несколько минут становилось невозможно понять, в какую сторону они вообще идут. Капитан Дор несколько раз бросал короткие взгляды по сторонам, без особой уверенности выбирая направление. Сбоку куда более бодрым ходом, чем капитан, шагал помогавший ему спецназовец. Захария почти полностью повисла на их плечах, едва переставляя здоровую ногу. Раненая окончательно перестала слушаться, безвольно волочась по камню. На очередной развилке оба мужчины невольно остановились. Спецназовец окинул взглядом три одинаковых прохода и мрачно спросил: — Капитан... а мы вообще куда идем? Дор несколько секунд молча смотрел в темноту, потом глубоко вздохнул. — А Тень его знает, — честно признался он. — Куда-нибудь, где она не сможет обвалить нам на головы потолок своей перегрузкой. Ну... или сможет, но хотя бы только нам двоим. Спасибо большое, полковни... — Левый проход, — едва слышно перебила Захария. Голос прозвучал хрипло и устало. — Он... к лифтам ведет. Она с трудом сглотнула и, прикрыв глаза, почти шепотом добавила: — И... у меня не бывает перегрузок. Дор недоверчиво покосился на нее и пожал плечами. — Ну, к лифтам так к лифтам. Они свернули налево. Несколько минут шли молча. Где-то впереди гулко свистел сквозняк, шаги отдавались длинным эхом, а тусклый свет фонарей скользил по покрытым мхом стенам. Наконец капитан негромко фыркнул. — Не бывает перегрузок, говорите, лейтенант? В его голосе отчетливо слышалась насмешка. — Это как же так? У всех техномантов бывают, а у вас нет? Вы, выходит... особо одаренная? Он явно ожидал смущения, возражений или хотя бы раздраженного взгляда. Но Захария, не открывая глаз, совершенно серьезно ответила: — Да. Дор моргнул. Приготовленная язвительная реплика так и осталась невысказанной. Несколько секунд он шел молча, потом тяжело вздохнул. — Ну... допустим. Спецназовец рядом тихо хмыкнул. Дор молча поправил руку Захарии у себя на плече. Девушка была высокой, жилистой и неожиданно тяжелой — не столько из-за собственного веса, сколько потому, что почти перестала помогать идти. В полном снаряжении техноманта она превратилась в настоящий мертвый груз, который приходилось тащить практически целиком. Пластинчатый нагрудник больно впивался ему в бок при каждом шаге. Уже через несколько минут капитан почувствовал, как начинает гореть плечо, и невольно подумал, что третья пара рук сейчас была бы совсем не лишней. Некоторое время они молча пробирались вперед, и по коридору разносились лишь гулкие шаги да сбившееся дыхание. Потом Дор все-таки нарушил молчание. — Что, Тень разбери, там вообще произошло, лейтенант? Он говорил уже без прежней иронии. — Как вы оказались в саркофаге? И вообще... в этой пещере. С теми... преступными элементами. Последние слова он произнес с такой осторожностью, словно сам не был уверен, достаточно ли мягкое подобрал определение. Захария не ответила сразу. К горлу медленно подкатывала тошнота. Сначала она решила, что ее мутит от пережитого, но ощущение становилось все сильнее, неприятной волной расползаясь по всему телу. Во рту появился горьковатый, металлический привкус. Мысль пришла с неприятным запозданием. Богомол. Он ведь действительно плюнул в нее какой-то дрянью. Тогда было не до этого. Сейчас же организм, кажется, наконец решил напомнить об этом. Захария тяжело сглотнула, с трудом удержав подступившую к горлу дурноту. — Мы... ловили матку электросаранчи... Она ненадолго замолчала, пытаясь собрать мысли, которые расползались все сильнее. К горлу подкатила новая волна тошноты, куда сильнее предыдущей. Во рту появился отчетливый горький привкус, а желудок неприятно свело. — А потом... Каждое слово давалось с усилием. Она осеклась, глубоко вдохнула и на мгновение крепко зажмурилась. — Меня... сейчас стошнит... — Только не на мои сапоги, лейтенант... — мученически простонал капитан Дор, почувствовав, как Захария в очередной раз судорожно сглотнула. — Очень вас прошу. Это единственная разношенная пара, которая у меня... Она ничего не ответила. Дурнота накатывала уже не волнами — сплошным вязким комом, поднимавшимся из желудка к самому горлу. Перед глазами все окончательно поплыло. Свет фонарей растекся длинными полосами, шаги отдавались в висках тупыми ударами, а собственное дыхание стало тяжелым и хриплым. — Лейтенант?.. Захария только слабо мотнула головой. — Не... могу... — Вот ведь... Дор едва успел сообразить, что происходит. — Нет-нет-нет... Только не... Его обреченный стон почти утонул в звуке шагов, неожиданно раздавшихся впереди. Из-за очередного поворота показалась группа людей. Луч фонаря пробежал по матовым пластинам тёмной брони, едва коснулся широких наплечников и задержался на небольших серебристых брошах у воротников. Два скрещенных молота — герб Изобилия — тускло блеснули в темноте раньше, чем Захария успела различить лица. — ...я вам говорю, куча маток саранчи! — громко доказывал кому-то Алан, оживленно размахивая рукой. — Если бы мы не... — Если бы ты хоть иногда думал головой, курсант Алан, — недовольно перебила его мастер Саллин, — нам бы не приходилось... Она не договорила. В тот же миг Захарию наконец согнуло пополам. Дор только обреченно прикрыл глаза. Позади кто-то коротко выругался. Разговор впереди оборвался. Несколько секунд в коридоре слышались лишь приглушенные звуки рвоты, тяжелое дыхание и неловкое молчание нескольких десятков человек, внезапно оказавшихся свидетелями далеко не самой достойной сцены. Когда приступ наконец отпустил, Захария еще некоторое время стояла, низко опустив голову и тяжело дыша. Перед глазами плясали темные пятна, а в ушах звенело так, что она почти не различала голосов вокруг. Дор осторожно придержал ее за плечо. — Полегче... Она судорожно вытерла рот тыльной стороной ладони, медленно выпрямилась и наконец подняла взгляд. И тут же замерла. Прямо перед ней стоял человек, которого она сейчас меньше всего хотела видеть. Грандмастер Йен смотрел на нее внимательно, и на его обычно невозмутимом лице читались одновременно тревога и искреннее любопытство. Взгляд быстро скользнул по ее окровавленной форме, остановился на безвольно волочившейся ноге, затем снова поднялся к лицу Захарии, словно он пытался понять, что могло довести её до такого состояния. Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга. Захария почувствовала, как где-то глубоко внутри умирают последние остатки желания жить. Она шумно сглотнула, отчаянно пытаясь придать лицу хотя бы подобие уставной невозмутимости, что после истерики, слез, крови и только что пережитого приступа тошноты выглядело, вероятно, совершенно безнадежно. — Грандмастер Йен, сэр... — хрипло выдавила она. — Добрый... вечер.