Глава 48. Чай с лимоном

Капитан Элиза несколько долгих секунд молча смотрела на доктора Инесс и устало потерла переносицу. — Доктор... Инесс вопросительно подняла тонкие рыжие брови. — Все-таки заварите чай. Она помолчала, бросив короткий взгляд на Захарию. — И покрепче. Доктор понимающе улыбнулась. — С удовольствием, капитан. Подхватив планшет, она легко развернулась и вышла в коридор. Дверь за ней негромко закрылась, и в палате сразу стало непривычно тихо. Элиза дождалась, пока шаги доктора окончательно стихнут, и только после этого медленно подошла к кровати. Остановившись совсем рядом, капитан уперлась обеими ладонями в холодные металлические бортики кушетки и чуть подалась вперед, не угрожающе, но достаточно близко, чтобы Захария отчетливо почувствовала себя объектом очень пристального изучения. Она подняла глаза. Элиза смотрела на нее не мигая, спокойно и вдумчиво. Примерно так же когда-то сама Захария в Трущобах рассматривала особенно живучих крыс-мутантов, которые каким-то чудом переживали даже специально приготовленный яд. Без раздражения. Без злости. Просто пытаясь понять, что, во имя Тени, вообще перед ней находится и почему оно до сих пор живо. Под этим взглядом неожиданно стало очень неуютно. Элиза выдержала еще несколько секунд молчания и наконец негромко произнесла: — Лейтенант. Захария выпрямилась. — Мэм. — О произошедшем в Шахтах — ни слова. Она говорила спокойно, почти буднично. — Официальная версия звучит так: вы с курсантами-техномантами обнаружили матку электросаранчи в одном из северных тоннелей. В естественной среде обитания. Капитан чуть заметно поморщилась. — Потом покажу вам на карте, в каком именно. Пока вы лежали без сознания, мне пришлось сочинять отчет вместо вас. Захария моргнула. В голове сразу возникло с десяток вопросов, но, поймав взгляд капитана, она благоразумно проглотила большую их часть. — Есть, капитан. Северные тоннели. Она помедлила. — Но... позвольте спросить. Если Дейв и Джефф рассказали вам обо всем... они ведь не могли не упомянуть ту женщину. Элиза молча ждала продолжения. — Булгаков. Захария нахмурилась. — Я не думаю, что это случайное совпадение фамилий. Получается, именно Сопротивление распространяло электросаранчу в Шахтах. И... Уголок губ капитана едва заметно дернулся. — Вот именно, лейтенант. Она выпрямилась и скрестила руки на груди. — И госпожа Булгаков благополучно ушла у вас из-под носа. Несколько секунд она молча смотрела на Захарию. — Вы понимаете, чем это может закончиться? Не дожидаясь ответа, Элиза негромко усмехнулась. — Впрочем... не только у вас из-под носа. Она медленно прошлась по палате. — Из-под носа у ASC. Капитан остановилась у окна. — Именно их спецназ открыл огонь в пещере. В голосе впервые прозвучало раздражение. — Чертовы психи. Она покачала головой. — Они чудом не перестреляли ваших курсантов-техномантов. Элиза тяжело выдохнула. — До сих пор не понимаю, каким образом вам вообще удалось влезть точно в середину операции ASC. Она на секунду задумалась. — Если это вообще была операция. Захария молча слушала. — Но одно я знаю наверняка. Элиза повернулась к ней. — ASC совершенно не заинтересовано в том, чтобы кто-то узнал две крайне неприятные вещи. Она загнула палец. — Во-первых, Сопротивление минимум месяц спокойно вело подпольную деятельность практически под их носом. Во-вторых, глава этого самого Сопротивления сумела уйти живой. Капитан чуть прищурилась. — Полковник Уотчер слишком дорожит репутацией собственной организации, чтобы позволить подобным новостям выйти за пределы узкого круга. Она произнесла это без насмешки, скорее с усталым пониманием. — Он надавил на армейского офицера, отвечавшего за координацию операции. Капитана Атмора. Помолчав, она добавила: — И, надо признать, сделал это весьма убедительно. На лице Элизы мелькнуло то же выражение, с каким она по утрам ела завтрак в казарменной столовой — раздраженного смирения. — Ваш грандмастер, насколько я понимаю, после некоторых размышлений решил молчать за компанию. Пока. Она сделала ударение на последнем слове. — И вы тоже будете молчать. Захария непонимающе нахмурилась. — Но... — Особенно после того, что вы успели наговорить по дороге в медблок. Она растерянно моргнула. — Наговорить? Захария искренне удивилась. — Капитан... я ничего не помню. Доктор Инесс сказала, что мне... — Да. Элиза коротко кивнула. — Вам ввели весьма серьезную смесь препаратов. Она снова подошла ближе. — И вы весьма красочно бредили. Захария виновато поморщилась. — Простите... — Не за что извиняться. Капитан покачала головой. — Просто запомните одну вещь. Ее голос стал заметно серьезнее. — В нашей жизни даже слова, сказанные человеком в горячечном бреду, однажды могут использовать против него. Захария непонимающе посмотрела на нее. — Против... меня? Она растерянно покачала головой. — Капитан... что я могла сказать? Элиза некоторое время молчала. Затем совершенно невозмутимо ответила: — Когда рядовые Хантер и Уорд несли вас сюда, вы пытались отбиваться. Захария обреченно закрыла глаза. — И при этом, — продолжила капитан, — очень громко кричали что-то про... республиканских ублюдков. В палате стало тихо. Захария медленно открыла один глаз. — Что? Республиканских? Элиза даже не улыбнулась. — Вы прекрасно понимаете, какая республика первой приходит людям на ум. Захария тяжело вздохнула. — Альянс... — Именно. Элиза кивнула. — Формально мы сейчас находимся с ними в мире. Но даже такой мелочи иногда бывает достаточно, чтобы внезапно оказаться в одном из кабинетов ASC и долго объяснять, кого именно вы имели в виду. Она выдержала паузу. — Поэтому в следующий раз... Капитан совершенно серьезно посмотрела на нее. — Бредите более аполитично, лейтенант. Захария несколько секунд молча смотрела на нее и осторожно переспросила: — Бредить более... аполитично, мэм? Элиза устало прикрыла глаза. — Вы прекрасно понимаете, о чем я. Она уже собиралась продолжить, но вдруг осеклась. Из коридора донеслись легкие, быстрые шаги. Через мгновение дверь приоткрылась. Доктор Инесс ловко придержала ее ногой и вошла внутрь с небольшим подносом. На нем покачивался пузатый металлический чайник, а рядом теснились три совершенно разные чашки — одна белая с отколотой ручкой, вторая темно-синяя с выцветшим гербом Изобилия и третья, неожиданно фарфоровая, украшенная тонкой голубой каймой. Она поставила поднос на столик и тепло улыбнулась Захарии. — Ну что, лейтенант, — весело спросила доктор, — будете чай с лимоном? ___ Захария с явным отвращением в очередной раз сглотнула, пытаясь избавиться от мерзкого привкуса, который синтетическая лимонная добавка умудрилась оставить во рту даже спустя пару часов после чая. Привкус упрямо держался на языке, будто въелся в него намертво, и никак не желал уступать место чему-то более человеческому. В сочетании с самим чаем — мутноватой буро-коричневой жидкостью, получавшейся из подозрительной серой пыли в пакетиках, — результат оказался поистине сокрушительным. Она обреченно уронила голову обратно на подушку и уставилась в безупречно белый потолок медблока и медленно высунула язык. — Бе... За все годы жизни в Офире привыкнуть к чаю ей так и не удалось. А чай здесь, казалось, сопровождал человека от рождения до самой смерти. Его пили утром и вечером. После работы и до работы. За завтраком, за обедом, в гостях, на совещаниях, в мастерских, в казармах, просто потому, что кто-то случайно оказался рядом с чайником. Его заваривали крепче или слабее, добавляли сахар, какие-то травы, лимонную эссенцию, синтетические ароматизаторы, спорили о сортах и крепости так, словно обсуждали вопросы государственной важности. Для Захарии подобная одержимость всегда оставалась немного странной. В пустыне, где прошло ее детство, чистую воду предпочитали не портить вообще ничем. Вода была слишком дорогой. Слишком редко встречалась, чтобы добровольно превращать ее в напиток со вкусом плесневелых сушеных кактусов. В Офире с водой было несравнимо проще. Даже в Трущобах, где ее давали по часам, она все равно была почти роскошью по сравнению с бесконечными пустынными переходами. И все же местные жители с каким-то необъяснимым упорством продолжали заваривать из нее чай. Моран, например, любил его настолько крепким, что Захария первое время всерьез подозревала, будто он по ошибке заваривает землю. Однажды он протянул ей кружку попробовать. Темно-коричневая жидкость больше напоминала машинное масло, чем напиток. Она честно сделала один глоток. Потом долго отплевывалась, кашляла и пыталась запить этот вкус обычной водой, пока Моран буквально сгибался пополам от смеха. Отсмеявшись, он торжественно сообщил, что называется это великолепие «чифиром» и познакомился он с ним еще в трудовом лагере. — Привыкай, — весело сказал тогда Моран. — После третьей кружки начинаешь видеть мир совершенно иначе. — После первой мне захотелось его покинуть, — мрачно ответила тогда Захария. Воспоминание само собой потянуло за собой следующее. У культистов Тени, чья крепость стояла прямо над огромным подземным источником, с водой проблем не возникало вовсе. Проблемы у них были совсем другого рода. Например, с существованием водопровода. Или хотя бы одного инженера, способного этот водопровод спроектировать. Мистическое мировоззрение культистов удивительным образом сочеталось с полным равнодушием к вещам приземленным. Пока старшие жрецы обсуждали знамения, древние пророчества и волю Повелителя, воду по всей крепости продолжали таскать ведрами, обливая полы и бесконечно ругаясь на крутых лестницах. Захария, даже будучи совсем ребенком, тогда не раз пыталась осторожно намекнуть Каладоту, что трубы значительно упростили бы жизнь буквально всем. В ответ ей с глубокомысленным видом объясняли, что истинно просветленный человек должен заботиться прежде всего о духовном. После чего отправляли принести еще два ведра воды. В качестве наказания за саботаж тренировок — просто так физической работой её никогда не нагружали. Пили культисты не чай, а что-то значительно хуже. Какую-то густую кисловатую натуральную дрянь, которую они с совершенно серьезными лицами называли чайным грибом. Запах у настоя был такой, будто кто-то случайно забыл банку с компотом на солнце месяца на три. Захария искренне не понимала, как это вообще можно пить добровольно. А потом пришла к выводу, что именно этот загадочный напиток и объясняет значительную часть местной религиозной философии. По крайней мере, мысль выглядела убедительной. Наверняка кто-то когда-то действительно выпил лишнего. Потом ему привиделся древний Повелитель. Следующий очень вовремя соврал, что ему тоже привиделось, попутно добавив несколько особенно впечатляющих подробностей для укрепления собственного авторитета. Третий записал все это как откровение. Через пару сотен лет Кархарот окончательно превратился в неоспоримую истину, вокруг которой выстроился весь культ. Захария невольно коснулась пальцами собственной шеи. Кожа давно перестала болеть. Но память упрямо хранила ощущение чужих костлявых пальцев, сжимавшихся на горле. Она медленно опустила руку. В детстве эта теория казалась ей почти безупречной. Наверняка когда-то действительно существовал человек, послуживший прообразом для барельефов. Может быть, один из первых жрецов. Может быть, харизматичный лидер. Может быть, просто основатель культа, чья биография за столетия щедро обросла легендами. Все выглядело вполне логично. До сегодняшнего дня. Потому что никакого грибного настоя Захария не пила. И никакое коллективное помешательство не могло оставить на ее шее ощущение чужой хватки. То, что лежало в саркофаге, было настоящим. Тяжелым, хрипящим кровью, и вполне материальным. Оно пыталось сделать что-то... Что именно, Захария предпочитала даже не додумывать. Она медленно нахмурилась. Было еще кое-что. Существо что-то говорило. Сквозь булькающее дыхание, сквозь кровь, сквозь нечленораздельный хрип она тогда почти ничего не разобрала, кроме одного слова. — Олимп... — едва слышно пробормотала Захария. Она задумчиво потерла подбородок, щурясь от яркого света больничной лампы. Олимп она знала только один. Гигантский вулкан на Марсе. Самая высокая гора, о которой рассказывали еще в академии. Захария долго смотрела в потолок, пытаясь уловить хоть какую-нибудь связь. Зачем существу из древнего саркофага произносить название марсианской горы? Или это означало вовсе не гору? Захария еще некоторое время сосредоточенно разглядывала потолок, словно надеялась, что ответ обнаружится где-нибудь между идеально ровными стыками белых панелей. Потом тихо фыркнула сама себе. Если кто-то, едва придя в сознание после... чего бы там ни произошло в саркофаге, первым делом произносит название какой-то горы, то, вероятнее всего, он действительно имеет в виду именно эту гору. Люди вообще редко начинают с ходу вкладывать в слова сложные философские смыслы. Особенно если только что пытались кого-то придушить. Вопрос заключался лишь в том, зачем ему понадобился Олимп. И что, во имя Тени, могло находиться на вершине огромного марсианского вулкана. Впрочем... Это была определенно не самая насущная из ее проблем. Захария шумно выдохнула и прикрыла глаза. Куда полезнее сейчас было попытаться вспомнить все, что она вообще знала о Кархароте. К сожалению, культисты были людьми чрезвычайно разговорчивыми. Именно поэтому отделить полезную информацию от бесконечных мистических рассуждений оказалось задачей почти невыполнимой. Говорили они о своем Повелителе много. И, если отбросить высокопарные обороты, древние пророчества и взаимные обвинения в ереси, общий смысл сводился к одному крайне простому и даже немного обидному факту. Их уважаемый Повелитель самым бессовестным образом... бросил собственный культ. Именно так. Не погиб героически. Не вознесся. Не растворился в сиянии вечности. Просто исчез. Насколько Захария понимала из обрывков разговоров, случилось это лет за десять, а то и больше, до того, как Каладот притащил ее в свою крепость. Кархарот перестал приходить в сны культистов, перестал отвечать на молитвы, перестал являться в видениях. Одни говорили, что культ чем-то прогневил Повелителя. Другие были уверены, что беда приключилась уже с самим Кархаротом. Третьи многозначительно заявляли, что знают правду, но пока не готовы открыть ее остальным. Таких «посвященных», как ни странно, всегда набиралось подозрительно много. Оставшись без того, что хотя бы формально удерживало культ единым, культисты немедленно занялись тем, чем человечество обычно занимается после исчезновения любого авторитета. Начали делить власть. Каладот, разумеется, не видел здесь предмета для споров. По его глубочайшему убеждению, верховным жрецом следовало назначить исключительно его самого. Джакор придерживался удивительно похожей точки зрения. Только вместо Каладота предлагал, разумеется, самого себя. Наверняка существовали и другие претенденты, просто Захария о них почти ничего не знала. В результате культ, никогда не отличавшийся особенной сплоченностью, раскололся на три крупные ветви, каждая из которых была совершенно убеждена, что именно ей досталось истинное учение Кархарота, а всем остальным — исключительно опасные заблуждения. Каладот возглавлял одну из самых многочисленных общин. И, что куда важнее, самую обеспеченную. Его крепость стояла прямо над подземным источником воды в Золотых Землях — роскошь, значение которой понимал любой, кто хоть раз пересекал пустыню. Кроме того, именно через эти земли проходили торговые караваны, и Каладот с удивительно прагматичным отношением к вопросам духовности очень быстро объявил окружающую территорию священной собственностью культа. За проход полагалось платить. Когда разговор заходил о пошлинах, Каладот подозрительно быстро забывал о просветлении, внутренней гармонии и прочих возвышенных материях, вспоминая исключительно практические вопросы бухгалтерии. Караванщики предпочитали не спорить. Потому что Каладот искренне считал обезглавливание универсальным методом решения большинства экономических вопросов. Остальные ветви культа Каладота недолюбливали. Отчасти потому, что сами были бы не прочь поселиться в крепости с неиссякаемым источником воды и стабильным потоком денег. Отчасти потому, что Каладот действительно был заносчивым, высокомерным ублюдком. Одно другому совершенно не мешало. Объявив себя законным наследником Повелителя, Каладот с присущей ему скромностью объяснял всем желающим, что Кархарот наконец обрел вечный покой, а потому управление культом закономерно переходит в его, Каладота, исключительно способные руки. Джакор оказался осторожнее. Он именовал себя всего лишь «исполняющим обязанности верховного жреца», уверяя сторонников, что Кархарот вовсе не умер. Просто Повелитель занят неким великим делом, значение которого открылось исключительно самому Джакору. Разумеется. Кому же еще. Во времена редких перемирий Джакор иногда приезжал в крепость Каладота. Тогда обе стороны временно переставали убивать друг друга и делали вид, будто являются одной большой и дружной религиозной организацией. Именно тогда Захария и видела Джакора. Каладот имел странную привычку демонстрировать ее гостям с той же гордостью, с какой богатый коллекционер показывает особенно редкий экспонат. — Посмотрите, — словно говорил весь его вид. — Это моё. Захария когда-то пыталась убедить себя, что подобное поведение можно считать своеобразной отцовской гордостью. Получалось плохо. Скорее уж Каладот хвастался удачно прирученной бронежабой. Была и третья крупная ветвь. Она обитала где-то на Мшистых Холмах — странном клочке Марса, о котором Захария знала лишь по редким разговорам да старым картам культистов. Кто именно возглавлял эту часть культа, она так и не узнала. Зато прекрасно знала их взгляды. Если Каладот считал Кархарота почившим, а Джакор — временно отсутствующим, то жрецы Мшистых Холмов придерживались куда более эмоциональной позиции. По их мнению, Повелитель их попросту предал. Бросил. Исчез. Оставил последователей разбираться с последствиями в одиночку. И потому ни малейшего почтения к его имени уже не заслуживал. Пожалуй, подумала Захария, именно эта ветвь казалась ей самой здравомыслящей. Возможно, потому, что знакомиться с ними лично ей пока не довелось. Сам Кархарот при этом оставался фигурой удивительно расплывчатой. Он словно существовал одновременно везде и нигде. О нем постоянно говорили. На него ссылались. Его волей жрецы оправдывали любые решения. Но при этом казалось, что даже об имени собственного Повелителя культисты толком договориться не смогли. Джакор и его сторонники почти никогда не произносили имя вслух, ограничиваясь почтительным «Повелитель». Многие последователи Каладота, особенно из молодых и наиболее суеверных, поступали точно так же. Среди культистов бытовало стойкое убеждение, что стоит назвать Кархарота по имени — и он непременно явится. Куда именно явится и что станет делать, мнения расходились, но проверять это желающих обычно не находилось. Самого Каладота подобная осторожность откровенно раздражала. Поскольку он проповедовал, что Повелитель давно и окончательно мертв, то подчеркнуто называл его исключительно по имени, будто нарочно демонстрируя окружающим полное отсутствие страха, почтения и, как считали некоторые особенно суеверные культисты, здравого смысла. Самые старые обитатели крепости, давно пережившие все религиозные распри и почти не интересовавшиеся тем, кто сегодня объявил себя верховным жрецом, называли его иначе — Арх-Кхаротом. Они вообще жили немного в собственном времени, иногда путая маленькую Захарию с ее матерью, называли ее чужим именем, забывали, кто именно сейчас возглавляет культ, зато старое имя Повелителя произносили с такой привычной естественностью, словно никогда и не слышали никаких других. Именно от них Захария впервые услышала это странное обращение — Арх-Кхарот. Что означала приставка «Арх», никто ей так толком и не объяснил. На вопрос Каладот только раздраженно отмахнулся, заявив, что старики опять цепляются за давно устаревшие традиции. Каладот никогда не пытался рассказывать ей историю культа. История его интересовала значительно меньше, чем практическая сторона вопроса. Он пытался научить ее «постигать себя». Чувствовать какие-то потоки. Слышать пустоту. Левитировать камни силой мысли. И множеству других вещей, которые с поразительной легкостью демонстрировал сам. Камни, впрочем, проявляли завидное упрямство и летать по воздуху категорически отказывались. Впрочем, нельзя было сказать, что долгие мучения Каладота прошли совсем уж впустую — иначе Захария едва ли сумела бы столько лет успешно изображать техноманта, не вызвав подозрений даже у магистров Ордена. Другой вопрос, что сами занятия Захария старательно саботировала: стоило сесть медитировать, прислушиваться к себе или пытаться двигать что-нибудь силой мысли, как голова начинала раскалываться, мир расплывался мешаниной запахов и цветов, а желание продолжать обучение стремительно исчезало. Кроме того, она до сих пор наизусть помнила рецепты нескольких совершенно чудовищных стимуляторов, которыми Каладот искренне гордился. Из чего именно они были сварены, Захария предпочитала не задумываться. В состав обычно входили три разновидности марсианских кактусов, сушеная лапа песчаного суслика, еще с десяток ингредиентов сомнительного происхождения и, вероятно, личное благословение самого Кархарота — иначе Захария решительно не понимала, каким образом подобная смесь вообще могла производить хоть какой-то эффект. Тем не менее производила. Причем весьма ощутимый. На этом педагогические таланты Каладота, пожалуй, заканчивались. А все знания о Кархароте сводились к одному странному ощущению. Он... Просто был. Так же естественно, как небо над головой или песок под ногами. Иногда приходил во снах, разговаривал с кем-то из жрецов. Что именно говорил — каждый пересказывал по-своему. Зачем приходил — никто толком объяснить не мог. Это просто считалось... нормальным. Захария медленно открыла глаза и вдруг поняла одну очень простую вещь. За все годы, проведенные среди культистов, она не могла вспомнить ни единой истории, в которой их драгоценный Повелитель пытался бы кого-нибудь задушить. Или раздеть. Она так и не поняла, что именно происходило в саркофаге. Возможно, и то, и другое одновременно. — Нет... — пробормотала Захария себе под нос. — Об этой части своей религии культисты почему-то предпочитали не рассказывать. Она снова машинально потерла шею. Следы чужих пальцев давно исчезли. А вот ощущение их хватки — нет. И именно оно почему-то казалось самым убедительным доказательством того, что никакие легенды, никакой грибной настой и никакие массовые галлюцинации здесь уже не могли служить объяснением. Что бы ни лежало в саркофаге все эти годы, оно было настоящим. И теперь его в саркофаге больше не было.