Часть 3

Мирэ вошла в лекционный зал «Продвинутой бизнес-стратегии», чувствуя странную смесь страха и чего-то похожего на азарт перед вызовом. Минхо уже был там — разумеется, на своем обычном месте в первом ряду. Он выглядел так, словно был высечен из гранита и дорогого портновского мастерства. Она пыталась убедить себя, что ей плевать, что он всего лишь очередной сверхпривилегированный богатый парень. Но воспоминание о том, как он заявился в ее кафе, все еще зудело под кожей, как крошечный электрический разряд. Это было жутко. И… что-то еще, чему она не могла подобрать названия. Она скользнула на свое место на заднем ряду, рядом с Джисоном, который уже увлеченно подчеркивал текст в учебнике шестью разными цветами. — Хей, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Профессор Ким сегодня в ударе. Уже трижды использовал слово «синергия» за первые пять минут. Мирэ выдавила смешок. — Приятно знать, что корпоративные словечки на месте. Она взглянула вперед, и ее взгляд зацепился за Минхо. Он не смотрел на нее, но она чувствовала его присутствие, словно приближающийся холодный фронт. Это было нелепо — эта постоянная зацикленность на нем. Ей нужно было встряхнуться. Она пришла сюда учиться, работать, строить будущее, а не ввязываться в странные безмолвные гляделки с будущим генеральным директором крупнейшего конгломерата Кореи. Тем временем профессор Ким монотонно рассуждал о насыщении рынка и ловушках нишевого брендинга. Он вывел на экран кейс: люксовый модный дом, не слишком отличающийся от собственного дома Lee Group, который не смог адаптироваться к меняющимся запросам потребителей. — Этот пример подчеркивает критический провал в предвидении, — читал лекцию профессор Ким, указывая на график лазерной указкой. — Бренд, несмотря на свою многолетнюю историю, пал под давлением рынка, потому что отказался отклоняться от своей устоявшейся идентичности. Есть мысли, почему эта упрямая приверженность традициям в конечном итоге привела к краху? Вверх взметнулись руки — в основном «обычных подозреваемых»: безупречно причесанных наследников и наследниц, жаждущих продемонстрировать свои аналитические способности. Рука Минхо, однако, оставалась неподвижной. Он просто сидел, совершенно не шевелясь, глядя на проекцию. Мирэ заметила, что он даже не записывает. Наверное, он выучил весь учебник наизусть. Девушка в первом ряду, в твидовом жакете от Chanel, который наверняка стоил больше, чем первая машина Мирэ, начала говорить: — Сэр, я полагаю, бренду не хватило гибкости реагирования. На сегодняшнем быстро меняющемся рынке роскоши потребители требуют постоянных инноваций, даже в рамках установленных эстетических границ. ДНК их бренда стала для них смирительной рубашкой. Профессор Ким одобрительно кивнул. — Отличное замечание, мисс Пак. Гибкость действительно имеет решающее значение. Другой студент вклинился в разговор, извергая еще больше корпоративного жаргона о «деструктивных технологиях» и «масштабируемых решениях». Мирэ слушала в полсила, пока тихий голос в голове не начал ее изводить. Все они говорили одно и то же, просто используя немного разный набор слов. Это казалось… поверхностным. Они говорили о цифрах и стратегиях, но упускали человеческий фактор, само искусство этого процесса. Затем профессор Ким обратился к Минхо. — Господин Ли, ваши мысли? Как человек, глубоко погруженный в сектор роскоши, ваше мнение было бы бесценным. Минхо медленно, намеренно повернулся лицом к классу. Выражение его лица было чистым, как свежевыкрашенная стена. — Бренд потерпел неудачу, потому что поставил свое эго выше своего рынка, — заявил он спокойным и звучным голосом. Он не говорил громко, но его голос разрезал воздух, заставляя всех замолчать. — Традиции ценны только в том случае, если они эволюционируют. Если они превращаются в ископаемое — это слабость, а не сила. Их падением было не отсутствие гибкости, а отсутствие смелости демонтировать то, что им больше не служило, даже если это означало бросить вызов собственному наследию. В комнате воцарилась тишина. Его слова были жесткими, даже жестокими, и произнесены с пугающей убежденностью. Он говорил с авторитетом человека, видевшего бесчисленное количество залов заседаний и, вероятно, заключавшего сделки на суммы, превышающие бюджеты целых стран. Мирэ почувствовала толчок. «Смелость демонтировать то, что больше не служит». Эта фраза нашла в ней отклик. Но все же что-то казалось неправильным. Он говорил об этом как о чисто логическом, почти клиническом решении. Будто искусство и дизайн — всего лишь цифры в таблице. Она почувствовала, как внутри вспыхнула привычная искра непокорности. Она знала, что Минхо блестящий стратег, вероятно, на световые годы опережающий всех в этой аудитории. Но он упускал нечто важное. Само «почему». Прежде чем она успела себя остановить, ее рука взлетела вверх. Профессор Ким, выглядя слегка удивленным тем, что кто-то еще осмелился заговорить после высказывания Минхо, кивнул: — Да, мисс Пэк? Минхо, который только что повернулся обратно к доске, медленно, очень медленно снова повернул голову. Его глаза, темные и немигающие, впились в ее глаза. Тишина в зале стала еще гуще, буквально искрясь негласным напряжением. Мирэ сглотнула. Ладно, отступать некуда. Она чувствовала нервную интенсивность его взгляда, эту молчаливую, пугающую оценку. Но это было также… странно бодряще. Словно стоишь на краю обрыва, понимая, что можешь упасть, но при этом чувствуя порыв ветра. — Сэр, — начала Мирэ, ее голос немного дрожал, но с каждым словом становился тверже. — Я согласна с господином Ли по поводу эго бренда и их нежелания развиваться. Но я думаю, что проблема глубже, чем просто «демонтаж того, что им не служило». Она сделала паузу, переводя дыхание. Минхо не шелохнулся. Его взгляд давил на нее физически. — Я думаю, — продолжила она, преодолевая опасения, — что они потерпели неудачу, потому что перестали понимать свою аудиторию. Они продолжали создавать вещи для самих себя, ради собственного престижа, ради того, что они считали «роскошью», вместо того, что роскошь на самом деле значила для людей. Дело не только в марже прибыли или доле рынка. Дело в связи. В том, чтобы что-то чувствовать. Несколько студентов обменялись взглядами. Это был не обычный бизнес-жаргон. — Роскошь, — пояснила Мирэ, и в ее голосе зазвучала страсть, — это не только ценник или этикетка. Это эмоции, которые она вызывает. Мечта, которую она продает. Если бренд теряет связь с этим, если они перестают видеть в своих проектах искусство, которое соединяет людей, и видят в них только единицы товара, которые нужно переместить, — тогда они мертвы. У них может быть смелость «демонтировать», но им не хватает смелости быть уязвимыми, выставлять напоказ подлинное творчество и эмоции. Она закончила, ее грудь слегка вздымалась, глаза все еще были прикованы к глазам Минхо. Тишина была оглушительной. Большинство других студентов выглядели совершенно сбитыми с толку. Наверное, они подумали, что она заговорила на древнегреческом. Профессор Ким погладил подбородок с задумчивым выражением лица. — Хм… интересная перспектива, мисс Пэк. Вы предлагаете более эмоциональный, почти философский подход к бренд-стратегии? — Я предполагаю, что бизнес-стратегия, особенно в креативных индустриях, — это не только логика и цифры, — сказала Мирэ, встречая взгляд профессора. — Это понимание человеческих желаний. Это искусство. И если вы теряете искусство из виду, вы теряете всё. Наконец она прервала зрительный контакт с профессором Кимом и посмотрела прямо на Минхо. Его лицо по-прежнему оставалось маской, но глаза… глаза изменились. Больше не просто холодные. Там было что-то еще. Искра удивления? Раздражение? Или что-то совсем иное, что она не могла расшифровать. Это заставило ее занервничать, но в то же время принесло странное… удовлетворение. Она задела «неприкасаемого принца». И он, на мимолетную секунду, отреагировал. Профессор Ким откашлялся. — Что ж, мисс Пэк, это, безусловно… отход от традиционных бизнес-моделей. Но, возможно, необходимый для будущего. Спасибо за ваш… страстный вклад. — Он бросил на Минхо тонкий взгляд, почти вызов, словно приглашая его ответить. Минхо, однако, хранил молчание. Он просто сидел, уставившись на Мирэ немигающим взглядом. Это был самый долгий и напряженный взгляд, который она когда-либо ловила на себе. Было чувство, что он препарирует ее, по кусочкам анализируя каждое сказанное ею слово, каждую проявленную эмоцию. Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Это было похоже на игру «кто первый моргнет», и ни один из них не собирался отводить взгляд первым. Наконец профессор Ким кашлянул. — Хорошо, тогда. Перейдем к следующей теме… Лекция возобновилась, но Мирэ до конца занятия чувствовала на себе взгляд Минхо. Это был постоянный, почти физический вес. Она пыталась сосредоточиться на профессоре, но ее мозг продолжал прокручивать их диалог. Она бросила ему вызов — тонко, косвенно, но неоспоримо. Она предположила, что его чисто логическому, беспощадному подходу к бизнесу не хватает чего-то фундаментального. Когда занятия наконец закончились, Мирэ быстро собрала сумку, отчаянно желая сбежать. Джисон, однако, схватил ее за руку. — Чувак, что это было? — прошептал он, и его глаза округлились от смеси благоговения и ужаса. — Ты только что… ты только что сказала «Наследному принцу Сеула», что он ошибается насчет бизнеса собственной семьи! И что ему не хватает «смелости быть уязвимым»! Мирэ поморщилась. — Я не говорила, что он ошибается. Я просто предложила другую точку зрения. — Точку зрения, которая фактически назвала его бесчувственным роботом, ничего не смыслящим в искусстве! — прошипел Джисон, едва сдерживая возбуждение. — Это было эпично! Весь зал затих. Даже профессор Ким выглядел так, будто он сейчас самопроизвольно воспламенится. — Ну, я в это верю, — сказала Мирэ, стараясь звучать непринужденно, хотя сердце все еще бешено колотилось. — А взгляд Минхо! — Джисон покачал головой. — Я думал, ты превратишься в камень. Он смотрел так, будто хотел стереть тебя из реальности. Серьезно, это был его фирменный взгляд «я собираюсь уничтожить тебя, но я слишком богат, чтобы даже снизойти до разговора». Мирэ почувствовала новую волну беспокойства. — Не преувеличивай, Джисон. — Я не преувеличиваю! — настаивал он. — Поверь мне, я знаю его вечность. Это был новый уровень. Ты определенно произвела впечатление. Не уверен, что хорошее, но определенно впечатление. Когда они вышли из лекционного зала, Мирэ почувствовала знакомое изменение в атмосфере. За ней потянулся шепот. Студенты обменивались взглядами. Она определенно стала новой темой для разговоров. Она увидела Минхо дальше по коридору, в окружении его обычной свиты: Хёнджина, Феликса, Сынмина и Чанбина. Даже Чонин, самый младший в их компании, был там. Они все переговаривались, но глаза Минхо, даже издалека, казалось, были прикованы к ней. Она чувствовала себя насекомым под увеличительным стеклом. — Так ты действительно его отчитала, да? — заметил Чанбин, который обычно был немногословен, с легкой усмешкой на лице. Он был старшим братом Джисона и работал в индустрии моды, так что, вероятно, лучше остальных понял доводы Мирэ. — Я его не отчитывала, — настаивала Мирэ. — Я просто участвовала в дискуссии. — Ты «участвовала», фактически назвав бизнес-модель всей его семьи бездушной, — сказал Хёнджин с оттенком веселья в голосе. Обычно он говорил с чарующей легкостью, но Мирэ почувствовала в его тоне легкую примесь снисходительности. — Если это правда, то почему бы и нет, — пробормотала Мирэ себе под нос. Взгляд Минхо, казалось, стал еще острее. Он сделал шаг вперед, не отрывая от нее глаз. Разговоры вокруг него, казалось, отошли на задний план. Мирэ почувствовала, как сжались челюсти. Она не отступит. Ни перед ним, ни перед кем-либо еще. Внезапно Феликс шагнул вперед, прерывая безмолвное противостояние. — Эй, Минхо, ты в порядке? Выглядишь так, будто только что увидел призрака, причем очень модного призрака, который еще и начал с тобой спорить. Выражение лица Минхо не изменилось, но его глаза на мгновение метнулись к Феликсу, а затем снова к Мирэ. — Я в полном порядке, Феликс, — сказал Минхо ровным голосом. — Ты уверен? — продолжал Феликс, не замечая накипающего напряжения. — Потому что это было довольно… интенсивно. Прямо как словесный спарринг, только один из участников даже не знал, что он на ринге. Обычно ты просто затыкаешь людей одним взглядом. А она заставила тебя… замереть. Губы Минхо сжались в тонкую линию. Он ничего не ответил Феликсу. Его взгляд оставался прикованным к Мирэ — почти пугающее спокойствие. — В любом случае, — пролепетал Феликс, поворачиваясь к Мирэ, — это было очень глубокомысленно, Мирэ! Я никогда не думал об этом в таком ключе. «Искусство» бизнеса. В этом есть смысл, особенно для люксовых брендов. Тебе стоит вести мастер-классы. Мирэ почувствовала, как румянец заливает шею. — Спасибо, Феликс. Минхо сделал еще шаг ближе. От его молчаливой сосредоточенности воздух вокруг них, казалось, начал вибрировать. Было чувство, что он приближается — медленно, неумолимо. — У вас уникальная точка зрения, мисс Пэк, — наконец произнес Минхо низким голосом, почти шепотом, но его слова долетели до ее ушей с леденящей ясностью. Мирэ встретила его взгляд, сердце колотилось как сумасшедшее. — А у вас — очень традиционная, господин Ли. В его глазах что-то промелькнуло. Это было… веселье? Или чистая, неразбавленная ярость? Она не могла понять. Его было невозможно прочесть. — Возможно, нам придется изучить эти точки зрения подробнее, — сказал Минхо всё тем же тихим голосом, но с таким подтекстом, что у Мирэ по спине пробежал холодок. Это не было угрозой, не совсем. Но и на дружеское приглашение это не походило. Это было обещание. Темное, тревожное обещание. Он удерживал ее взгляд еще мгновение, затем, едва заметно кивнув, развернулся и пошел прочь, а друзья последовали за ним. Уходя, она слышала, как Феликс что-то оживленно щебетал, но Минхо хранил молчание, его спина была прямой как струна. Джисон медленно выдохнул. — Ладно, это было… нечто. Он никогда ни с кем так не разговаривает. Никогда. Ты только что открыла ящик Пандоры, Мирэ. — Что это вообще значит? — спросила Мирэ, чувствуя укол беспокойства. — Это значит, что он заинтересован, — сказал Чанбин задумчивым голосом. — Минхо не тратит время на вещи, которые ему неинтересны. А когда он заинтересован… он обычно становится одержимым. Мирэ фыркнула. — Одержимым идеей доказать мою неправоту, наверное. — Может быть, — сказал Сынмин, подходя к ним. — Или, может быть… одержимым идеей доказать свою правоту. Или просто… одержимым тобой. Его семья никогда не теряет лицо. А ты заставила его сделать это публично. Это похоже на его способ вернуть то, что, по его мнению, ему причитается. Но это также… немного пугающе. — Пугающе в каком смысле? — спросила Мирэ, чувствуя, как в животе завязывается узел. — Пугающе, потому что Минхо ничего не делает просто так, — объяснил Джисон. — Он всегда на десять шагов впереди. Он как суперзлодей, только вместо мирового господства у него корпоративные захваты. И ты, подруга, только что стала его последним… проектом. Мирэ застонала. — Прекрасно. Проект. Я человек, а не проект. — Для него сейчас это, скорее всего, одно и то же, — пожал плечами Чанбин. — Он наверняка уже придумал пять разных способов либо встроить твое «художественное видение» в свою империю, либо полностью его раздавить. Зная его — скорее всего, и то, и другое. Мирэ крепче сжала лямки рюкзака. Она почувствовала прилив негодования. Она не была шахматной фигурой, которую он мог передвигать. Она была Мирэ. Студентка-стипендиатка. Бариста. Танцовщица по совместительству. Тайный модный иллюстратор. И она не собиралась становиться его проектом. Но когда она уходила из университета, образ глаз Минхо — холодных и пристальных — не выходил у нее из головы. Та искра азарта, то слабое чувство вызова всё еще были там, гудя где-то под слоем тревоги. Она спровоцировала Наследного принца. И он, в своей собственной ужасающе молчаливой манере, принял ее вызов. Игра определенно началась. И Мирэ, вопреки самой себе, чувствовала странное влечение к хаосу, который он олицетворял. Влечение, которому она, как она знала, должна была сопротивляться абсолютно и бесповоротно.