Часть 18

Утечка фото сработала как блестящая бомба, начиненная ядом. В одну минуту Мирэ была просто стипендиаткой, пытающейся выжить в чуждом ей мире; в следующую — она стала невольной звездой скандала, прогремевшего на весь кампус. Инцидент в столовой был только началом. Само по себе безобидное фото стало холстом для любого ревнивого шепота, каждого беспочвенного слуха и всех существующих предубеждений против неё. Телефон, который обычно был надежным спутником, превратился в источник ужаса. Социальные сети стали выгребной ямой из ненавистных комментариев. «Посмотрите на неё, пытается вскарабкаться по лестнице вместе с Наследным принцем. Мерзость». «Типичная охотница за деньгами. Пришла сюда только ради связей». «Она думает, что особенная, раз носит странную одежду? Минхо-оппа заслуживает лучшего». Даже те комментарии, в которых пытались выразить поддержку, звучали двусмысленно. «Может, это настоящая любовь! Он мог бы изменить её!» Как будто она нуждалась в изменениях. Сам кампус казался полосой препятствий. Куда бы она ни пошла, головы поворачивались в её сторону. Шепот следовал за ней как тень. Девушки, с которыми она никогда не разговаривала, смотрели на неё в упор. Иногда кто-то даже намеренно толкал её в коридоре. Это изматывало. Опустошало. И приводило в ярость. Друзья, к счастью, стали её опорой. — Это абсолютно нелепо! — кипятился Феликс, просматривая комментарии в телефоне, его лицо покраснело от негодования. Они сидели в тихом углу библиотеки. Мирэ пыталась сосредоточиться на учебнике, но её разум был охвачен вихрем гнева и тревоги. — Они просто завидуют, Мирэ, — вставил Джисон, пытаясь звучать утешительно, хотя его собственные челюсти были сжаты. — У Минхо-хёна миллион поклонниц, и они не могут вынести того, что он обращает на тебя внимание. Это классическое злодейство из дорам, клянусь. — Да, но в реальной жизни это отстойно, — пробормотала Мирэ, захлопывая учебник. Она не могла сосредоточиться. — Я даже в туалет не могу сходить, чтобы кто-нибудь не испепелил меня взглядом. Моя смена баристой была похожа на допрос! Все спрашивали, «встречаюсь ли я с наследником Ли»! Сынмин, как всегда спокойный, наклонился вперед. — Университет выпустил официальное заявление, помнишь? И самые худшие комментарии были удалены. Команда Минхо-хёна, вероятно, задействовала свои связи. — Вероятно, — фыркнула Мирэ. — Но это не прекращает шепот, верно? Или косые взгляды. И где он вообще? Её голос дрогнул, раздражение закипало. — Это он поставил меня в такое положение! Это он затеял всю эту драму с «сотрудничеством»! А теперь он просто... молчит! Прячется за своими корпоративными стенами, пока меня публично распинают! Она почти не видела Минхо с тех пор, как фото попало в сеть. Его не было в дизайн-студии, а если он и заходил, то в то время, когда её там не было. Он не выходил на связь. Он не сделал ни одного публичного заявления в её поддержку или хотя бы для разъяснения ситуации. Ничего. Он был непоколебимо, безупречно молчалив. — Он, наверное, разбирается со своей семьей, Мирэ, — предположил Джисон. — Знаешь, «Наследный принц в центре скандала» — не лучший заголовок для Lee Group. — Да, но как насчет моего заголовка?! — огрызнулась Мирэ, в отчаянии всплеснув руками. — «Стипендиатку заживо съели элитные сплетники»! Ему вообще есть дело?! Он, наверное, просто раздражен тем, что это «отвлекает» от его драгоценного проекта! Феликс попытался вмешаться: — Ну, он заставил университет выпустить то заявление, Мирэ. А ты знаешь, какого влияния это требует. — Крошечного анонимного письма профессору Чхве недостаточно, когда твою репутацию втаптывают в грязь! — возразила Мирэ, слезы разочарования навернулись на глаза. Она яростно смахнула их. Она не будет плакать. Не из-за этого. Не из-за него. — Он так хорош в контроле над всем миром, но когда это действительно важно, когда это касается кого-то другого, он просто исчезает! Он трус! Минхо вовсе не молчал. В его мире молчание было действием. Быстрым, расчетливым, беспощадным. Он не прятался. Он дирижировал. Он находился в своем личном кабинете — строгом минималистичном пространстве с панорамным видом на город. Последние два дня он провел в непрерывной работе над устранением ущерба. Его отец был в ярости, но Минхо умело использовал внутреннюю борьбу внутри Lee Group, аргументируя необходимостью «инноваций» и «сильного общественного имиджа», чтобы добиться почти полной автономии в решении этого кризиса. Его помощница, госпожа Ким, стояла перед ним, отчитываясь о проделанной работе. — Фото удалено со всех основных форумов университета, господин Ли. Наша юридическая команда успешно разослала требования о прекращении противоправных действий нескольким мелким сайтам сплетен. Официальное заявление университета, осуждающее травлю, широко распространено. Минхо кивнул, его взгляд был прикован к монитору, отображающему тренды в реальном времени. Первоначальный всплеск ненавистных комментариев значительно снизился. Негативные хэштеги исчезали. Его стратегия быстрых, решительных и бесшумных действий работала. — А источник? — спросил Минхо низким холодным голосом. Госпожа Ким поправила очки. — Мы сузили круг до студентки факультета бизнес-администрирования. Ли Джэ Ын. Она известна как... особо пылкая ваша поклонница, господин Ли. Её видели возле здания дизайна поздно вечером в тот день. И история её соцсетей указывает на паттерн... острого интереса. Глаза Минхо сузились. Ли Джэ Ын. Маленькая, незначительная пешка. Но пешка, которая посмела нарушить его тщательно выстроенную игру. — Её статус зачисления, госпожа Ким? Глаза госпожи Ким слегка расширились. — Сэр? Вы предлагаете...? — Я предлагаю, — перебил её Минхо голосом, лишенным эмоций, — что студентка, совершающая столь злонамеренные и вредоносные поступки, не может представлять этические стандарты этого университета. Особенно если она учится по программе, где акцент делается на корпоративной ответственности. Начните необходимые процедуры. Скрытно. Госпожа Ким сглотнула, её руки слегка дрогнули. — Поняла вас, господин Ли. Минхо откинулся на спинку кресла, холодное удовлетворение разлилось в груди. Проблема решена. Угроза устранена. Повестка под контролем. Он защитил свой имидж. Защитил проект. И, по-своему, защитил Мирэ. Без публичного самопиара. Без подвига на глазах у всех. Без эмоциональных сцен. Это был его путь. Его сила заключалась в молчании. В его невидимом влиянии. Но вдруг неожиданная мысль пронзила его холодное удовлетворение. Мирэ. Он знал, что она принимает на себя основной удар общественного осуждения. Он знал о ненавистных комментариях, об осуждении. Он мог представить её ярость, её разочарование. Она не поймет его молчания. Она не увидит его быстрых, скрытых действий. Она увидит только его отсутствие. Его кажущееся безразличие. Он знал, что она истолкует его молчание как отсутствие заботы. Как предательство. Он почти слышал её гневные обвинения, эхом отдающиеся в его голове: «Трус! Где ты?!» Вспышка чего-то похожего на сожаление — чуждое ему чувство — коснулась его. Он защищал её по-своему, единственным известным ему способом — властью, точностью, беспощадностью. Но она этого не увидит. Она увидит только тишину. Он вытащил телефон. Он хотел позвонить ей. Объяснить. Сказать, что он со всем справляется, что ей не нужно сражаться в одиночку. Но его пальцы замерли над её контактом. Нет. Это было бы неэффективно. Эмоционально. Это разрушило бы его тщательно выстроенный фасад. И это открыло бы новую, непредсказуемую переменную в их и без того сложных отношениях. Он должен сохранять контроль. Он должен оставаться отстраненным, расчетливым стратегом. Даже если это означало терпеть её гнев. Даже если это означало, что она будет верить в худшее о нем. Он посмотрел на время. Было поздно. Она скоро будет в дизайн-студии. Он отправится туда. Не для того, чтобы объясняться. Не для того, чтобы извиняться. Но чтобы наблюдать. Чтобы убедиться, что она всё ещё... сосредоточена. Чтобы подтвердить, что его действия, какими бы невидимыми они ни были для неё, стабилизировали ситуацию. И, возможно, просто чтобы побыть в её присутствии, чтобы увидеть её реакцию своими глазами. Мирэ влетела в студию дизайна как вихрь, её гнев ощущался как осязаемая аура. Она швырнула сумку на стол, отчего несколько карандашей разлетелись в стороны. Сынмин, который уже был там, тщательно упорядочивая их последний мудборд, вздрогнул и поднял глаза. — О, привет, Мирэ, — осторожно сказал Сынмин. — Тяжелый день? — Тяжелый день? — фыркнула Мирэ, вскидывая руки. — Это была тяжелая неделя, Сынмин! Я не могу в это поверить! Весь кампус думает, что я какая-то манипуляторша-суккуб, которая пытается заманить в ловушку их драгоценного Наследного принца! Сынмин сочувственно вздохнул. — Я знаю, это правда несправедливо. Но ведь всё потихоньку утихает, разве нет? — Мне так не кажется, когда какая-то случайная девчонка на лекции по экономике испепеляет меня взглядом за одну только дерзость существовать! Мирэ мерила шагами студию, её раздражение закипало. — И знаешь, что самое худшее? Он полностью молчит! Великий Ли Минхо, мастер любых ситуаций, человек, который контролирует каждый аспект своей жизни, просто замолкает, когда дела принимают скверный оборот для кого-то другого! Как только она произнесла последнее слово, дверь студии открылась. Вошел Минхо, его присутствие мгновенно заполнило комнату. Он был, как всегда, безупречно одет, его осанка была жесткой, а лицо — абсолютно непроницаемой маской. Он выглядел совершенно невозмутимым из-за хаоса, который он невольно вызвал. Он даже не взглянул на Мирэ прямо. Его глаза окинули студию, он едва заметно кивнул Сынмину, после чего прошел к своей части стола и начал методично раскладывать свои ручки. Мирэ уставилась на него, её гнев достиг точки кипения. Какая наглость. Какая беспардонная наглость. — Ну надо же, — сказала Мирэ голосом, сочащимся сарказмом, стараясь, чтобы её слова разнеслись по всей тихой комнате. — Посмотрите, кого принесло. Неуловимый Наследный принц соизволил почтить нас своим присутствием после того, как весь университет сошел с ума из-за него. Минхо медленно, намеренно поднял взгляд. Его глаза встретились с её — холодные и непреклонные. — Мое отсутствие, госпожа Пэк, было вызвано необходимой стратегической деятельностью по смягчению... непредвиденной переменной в недавней медийной суматохе. Мое присутствие сейчас означает, что ситуация в достаточной степени локализована. — Локализована?! — практически взвизгнула Мирэ, направляясь к нему, не в силах больше сдерживать ярость. Сынмин вздрогнул, отступая глубже в свои образцы тканей. — Ты называешь это локализованной?! Мое имя втаптывают в грязь! Люди называют меня охотницей за деньгами! Мою жизнь рассматривает под микроскопом каждый привилегированный сопляк в этом кампусе, а ты называешь это «локализованной», потому что твой драгоценный имидж не до конца испорчен?! Минхо просто смотрел на неё, его выражение лица оставалось совершенно бесстрастным. Он слушал её тираду без единой эмоции. Его молчание, его самообладание только подливали масла в огонь её гнева. — Ты трус, Ли Минхо! — выплюнула Мирэ, её голос дрожал от праведного негодования. — Манипулятивный, самовлюбленный трус! Ты создаешь хаос, ты тестируешь людей, ты доводишь их до предела, а потом, когда становится действительно трудно, когда кому-то другому больно, ты просто исчезаешь и оставляешь их разбираться с последствиями! У тебя вся власть в мире, но ты даже не можешь использовать её, чтобы защитить людей вокруг себя, верно?! Только свой драгоценный имидж! Она тяжело дышала, слезы чистой ярости снова жгли глаза. Она стояла перед ним, дрожа, ожидая реакции. Ответа. Хоть чего-нибудь. Но Минхо оставался абсолютно безмолвным. Его лицо было каменным. Его глаза, хоть и пристальные, не выражали никаких чувств. Он просто смотрел на неё, впитывая её обвинения, её гнев, её нескрываемую боль, не проронив ни слова. Мирэ почувствовала, как её гнев сдувается, сменяясь холодным, горьким разочарованием. Он был поистине непробиваем. Совершенно безразличен. — Просто... отвратительно, — прошептала она сорвавшимся голосом. Она отвернулась, не в силах больше выносить его бесстрастный взгляд. Она вернулась к своему столу, рухнула в кресло и тупо уставилась на свои эскизы. Минхо продолжал хранить публичное молчание, вызывая абсолютную ненависть Мирэ. Но пока Мирэ кипела от злости, она не знала, что взгляд Минхо задержался на ней, и в его темных глазах промелькнуло что-то нечитаемое. Он видел её боль. Он слышал её обвинения. И глубоко внутри него, под слоями контроля, прошла тихая, почти незаметная дрожь. Он терпел её ярость не потому, что ему было плевать, а потому, что верил: его молчание — её лучшая защита. И это в его искаженном, мрачном понимании было его формой извращенной преданности. Но сейчас внимание элиты довело Мирэ до предела. И молчание Минхо, вместо того чтобы утешить её, разожгло в ней глубочайшую обиду.