Часть 19

Ярость Мирэ закипала. Она зрела в ней несколько дней — медленное, мучительное жжение, подпитываемое каждым шепотом, каждым осуждающим взглядом и, прежде всего, невыносимым молчанием Минхо. Она назвала его трусом и в глубине души действительно в это верила. Он был человеком огромной власти, и всё же предпочитал прятаться в тени, позволяя ей в одиночку принимать на себя гнев публики. Это было подло. Она провела еще один несчастный день, лавируя в «кишащих акулами» водах университета. Утренняя лекция казалась залом, полным пристальных взглядов. Обеденный перерыв пролетел в спешке — она избегала главной столовой. Даже её подопечные по хип-хопу, казалось, чувствовали её настроение, глядя на неё широко раскрытыми, встревоженными глазами. Мысль о встрече с Минхо в дизайн-студии сегодня вечером — после её вспышки и его каменного молчания — наполняла её смесью страха и отчаянной потребности в конфронтации. Ей нужны были ответы. Ей нужно было, чтобы он признал её боль. Когда Мирэ пришла в студию, Минхо уже был там, как и Сынмин. Джисон и Феликс, судя по всему, были на «разведке», что бы это ни значило. Минхо, как и ожидалось, был погружен в мысли, изучая образцы тканей с точностью, граничащей с одержимостью. Его осанка была прямой как стрела, лицо — идеальная маска спокойствия. Он вел себя так, будто в кампусе не гудело его имя, будто её мир не перевернулся с ног на голову. Мирэ с грохотом бросила рюкзак на стол, и этот резкий звук эхом отозвался в тишине комнаты. Минхо не вздрогнул. Он даже не поднял глаз. Он просто продолжал держать переливающийся отрез шелка на свету, оценивая, как ложится ткань. Сынмин, всегда проницательный, бросил на Мирэ осторожный, сочувствующий взгляд, прежде чем отступить в угол, делая вид, что очень занят чисткой манекена. Он знал, что это неизбежно. Мирэ сделала глубокий, дрожащий вдох, пытаясь унять дрожь в голосе, но её гнев был подобен ревущему костру. — Вы собираетесь притворяться, что ничего не произошло, господин Ли? Минхо медленно, намеренно опустил шелковую ткань. Наконец он повернулся, его темные глаза встретились с её глазами. Они были, как всегда, нечитаемы. — Я исхожу из предположения, госпожа Пэк, что мы здесь для того, чтобы сосредоточиться на проекте. Внешний шум не имеет отношения к нашей цели. Его голос был ровным, отстраненным и совершенно невыносимым. — Внешний шум?! — усмехнулась Мирэ, делая шаг ближе, её руки сжались в кулаки. — Моя жизнь рушится из-за вашего «внешнего шума»! Люди обзывают меня, шепчутся, осуждают! А вы просто стоите здесь, само совершенство, делая вид, что вас это не касается? Думаете, мне плевать на то, что они говорят обо мне? Её голос повышался с каждым словом, приобретая опасный оттенок вызова. — Я видела вещи и похуже кучки мелочных сплетников, Ли Минхо! Я говорю о вашем безразличии! О вашем абсолютном, бесящем молчании, когда ваши действия вызвали этот хаос! Челюсть Минхо едва заметно сжалась. Он не повысил голоса. — Мои действия, госпожа Пэк, всегда просчитаны. Моей целью был совместный проект, и ничего больше. Сенсационность — досадный, но в конечном счете несущественный побочный продукт. — Несущественный?! — практически выкрикнула Мирэ, в отчаянии всплеснув руками. — Вы думаете, моё унижение несущественно?! Вы думаете, стресс, в котором я нахожусь, то, как меня клеймят позором — это просто какой-то «побочный продукт», который можно игнорировать? Вы не имеете права просто создавать хаос, а потом уходить от последствий, Минхо! Не тогда, когда эти последствия обрушиваются на кого-то другого! Его глаза сузились. — Уверяю вас, госпожа Пэк, я не «ухожу» от последствий. Я управляю ими. Систематически. Скрытно. Мои методы могут отличаться от вашего... эмоционального подхода, но они столь же, если не более, эффективны. — О, так это и есть ваше «эффективное управление»? — вызывающе спросила Мирэ, сделав еще шаг вперед, пока не оказалась почти вплотную к нему. — Просто позволить мне страдать на глазах у всех, пока вы дергаете за невидимые ниточки из своей золоченой башни? Это ваша идея защиты, Минхо? Потому что это чертовски похоже на предательство! Самообладание Минхо пошатнулось, всего на долю секунды. На его челюсти дернулся мускул. — Предательство — это субъективная интерпретация. Мои действия были направлены на подавление источника, а не на участие в публичных театральных представлениях, которые только обострили бы ситуацию. — Подавление источника? — повторила Мирэ в замешательстве. — О чем вы вообще говорите? Вы просто позволили университету выпустить какое-то стандартное заявление! — И человек, ответственный за утечку фотографии, больше не числится в этом университете, — заявил Минхо спокойным голосом, но с такой скрытой сталью, что по спине Мирэ пробежал холодок. — Её академическая карьера здесь была... прекращена. Скрытно. Мирэ ахнула, её гнев на мгновение забылся, сменившись шоком. — Вы... вы сделали это? Вы добились чьего-то исключения? Из-за фото? — её голос превратился в испуганный шепот. — За злонамеренный акт, который поставил под угрозу репутацию «Lee Group» и, как следствие, целостность совместных проектов этого университета, — поправил Минхо, его взгляд был непоколебим. — Это было необходимое, логическое следствие её действий. Моя цель была достигнута без публичного спектакля. Это и есть эффективность, госпожа Пэк. Мирэ смотрела на него, совершенно ошарашенная. Он тихо, безжалостно дергал за ниточки, пока она неистовствовала и страдала. Он молчал не из-за безразличия. Он молчал, потому что действовал. И его действия были гораздо более жестокими, чем она могла себе представить. Добиться чьего-то исключения... вот так просто. — И вы... вы думаете, это всё оправдывает?! — наконец выдавила Мирэ, её ужас снова перерастал в яростное недоверие. — Вы думаете, это дает вам право делать из меня боксерскую грушу в течение двух дней?! Думаете, мне от этого легче?! Это значит лишь то, что вы холодный, расчетливый монстр, которого «эффективность» волнует больше, чем живые люди! Глаза Минхо вспыхнули, в их темной глубине внезапно вспыхнула мощная сила. Маска треснула. Безразличие, которое она видела, рассыпалось в прах. — Ты думаешь, меня волнует, что они говорят, Мирэ?! Его голос впервые не был спокойным. Это был низкий, грубый рык, наполненный первобытным гневом, которого она никогда от него не слышала. Он сделал шаг к ней, его мощное присутствие внезапно стало подавляющим. — Неужели ты думаешь, что я, Ли Минхо, обеспокоен мелкими сплетнями кучки неосведомленных студентов? Он сделал паузу, его взгляд впился в её глаза, буквально поглощая её. — Меня волнует контроль. Абсолютная точность. Устранение переменных, которые угрожают моим целям. И когда ты становишься непредвиденной переменной, когда твои уязвимости обнажаются, когда твоя сосредоточенность нарушена — это становится моей проблемой. А я решаю проблемы. Безжалостно. Потому что так необходимо. Мирэ почувствовала, как по позвоночнику пробежала дрожь — не от страха, а от чистой, необузданной интенсивности его взгляда, от неожиданной глубины его гнева. Он не был безразличен. Он просто был... другим. Его забота проявлялась как жестокая эффективность, как абсолютный контроль. — Ты думаешь, мне понравилось видеть то фото? — продолжал Минхо, его голос всё еще был тихим, но пронизанным закипающей яростью. — Видеть наш... проект, нашу работу, выставленную на обозрение и извращенную завистливыми дураками? Видеть, как ты стала мишенью? Мои действия были направлены на защиту проекта. На защиту интересов «Lee Group». И на то, чтобы обеспечить твою дальнейшую оптимальную работу. Его глаза на долю секунды опустились к её губам, затем снова вернулись к её глазам — взгляд собственнический, почти хищный. — Я защищаю то, что моё. Последние четыре слова повисли в воздухе, тяжелые и многозначительные. Я защищаю то, что моё. Мирэ смотрела на него, окончательно ошеломленная. Его слова больше не касались проекта. Не совсем. Они были о ней. О его собственничестве. О его жестоком, неоспоримом праве. Он видел в ней не партнера, а что-то, чем он владел. Что-то, что он защищал не из доброты, а из темного, искаженного чувства обладания. Она почувствовала странную, опьяняющую смесь ужаса и запретного трепета. Это не был просто богатый парень, демонстрирующий свою власть. Это было нечто гораздо более темное и опасное. — Я не «твоя», Ли Минхо, — прошептала Мирэ, её голос звучал на удивление твердо, несмотря на бешеное сердцебиение. Она отказалась отступать. Она встретила его пристальный взгляд, и её вызов был непоколебим. — Я не актив, который нужно «защищать». Я самостоятельный человек. И вы не имеете права решать, кого исключать, а кого унижать, основываясь на вашем собственном извращенном чувстве... собственности! Выражение лица Минхо смягчилось — едва заметно, на его губах появилась слабая, почти призрачная тень улыбки. Это была темная, опасная улыбка. — Ты говоришь, что тебе плевать на их слова, Мирэ. Но мне — нет. Потому что их слова — это отражение того, с чем я предпочитаю себя ассоциировать. А я ассоциирую себя с совершенством. С контролем. И с тобой. Он сделал еще шаг, сокращая крошечное расстояние между ними. Мирэ не пошевелилась. Она не могла. Она была заворожена силой его глаз, необузданной энергией, исходившей от него. — Со временем ты поймешь, Мирэ, — пробормотал Минхо, и его голос звучал как низкое, шелковое обещание, от которого по спине бежали мурашки, — что мои методы, какими бы... нетрадиционными они ни были... всегда направлены на высшее благо. А моё молчание, на самом деле, говорит о многом. Он удерживал её взгляд — безмолвная битва воль. Он не был безразличен. Совсем наоборот. Его забота, его собственничество были обнажены. И Мирэ, несмотря на всю свою ярость, почувствовала неоспоримое притяжение, пугающее очарование этим мрачным, сложным человеком, стоящим перед ней. Она бросила вызов его мнимому безразличию. И в ответ он раскрыл глубину опасного собственничества, которое грозило поглотить их обоих.