Часть 20

Воздух в дизайн-студии, и без того пропитанный негласным напряжением после целой недели мучений Мирэ, стал наэлектризованным и удушающим. Откровенное признание Минхо — «Я защищаю то, что принадлежит мне» — ударило подобно взрывной волне, превращая кипящую ярость Мирэ в гремучую смесь гнева, неверия и пугающего, запретного трепета. Она стояла, тяжело дыша, глядя в лицо человеку, который воплощал в себе всё, что она презирала, но чья неожиданная уязвимость и собственничество теперь совершенно сбивали её с толку. Сынмин, благослови его бог за сверхъестественную способность чувствовать приближение эмоциональных взрывов, умудрился стать почти невидимым. Вероятно, мысленно он уже проектировал звуконепроницаемую кабинку для таких экстренных моментов в духе К-драм. Мирэ пристально смотрела на Минхо, её глаза пылали, а негодование всё ещё яростно боролось со смятением от его признания. Его лицо, обычно представлявшее собой неприступную крепость самообладания, выдавало мимолетную, обнаженную уязвимость за маской гнева — пугающий проблеск того колоссального, сокрушительного давления, под которым он жил, и того тревожного, первобытного чувства собственности, которое, как она теперь знала, скрывалось под его безупречной внешностью. — Ты защищаешь то, что принадлежит тебе? — повторила Мирэ низким, недоверчивым шепотом, полным вызова. Она сделала шаг назад, инстинктивно пытаясь увеличит дистанцию, но невидимое магнитное притяжение между ними, казалось, сопротивлялось этому. — Я же говорила тебе, Ли Минхо, я не твоя! Я не вещь, не актив и не какое-то приобретение для твоей драгоценной «Ли Групп», чтобы пополнить её портфолио! Я — человек! И ты не можешь просто заявлять права на людей только потому, что ты «защищаешь» их своим извращенным, манипулятивным и совершенно ужасающим способом! Глаза Минхо, обычно холодные и расчетливые, как зимняя ночь в Сеуле, вспыхнули с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Он сделал еще один шаг вперед, уничтожая последние остатки физического пространства между ними. Его присутствие было подавляющим, почти осязаемым — словно приливная волна подавленных эмоций, готовая вот-вот обрушиться. — Ты здесь, не так ли? — голос Минхо перешел в низкий рык, лишенный привычного спокойствия и охрипший от эмоций, которые он редко себе позволял. Он игнорировал её попытки отступить, продолжая наступать. — Ты в моем пространстве. Работаешь над моим проектом. Ты неразрывно связана с моими текущими целями. И если что-то угрожает моим целям, Мирэ, я это устраняю. Безжалостно. Точно. И когда что-то угрожает тебе из-за этих целей, потому что ты здесь, на моей орбите, я это защищаю. Это логика. Это эффективность. Это абсолютный контроль. Его слова звучали как пугающая декларация — свод принципов, по которым он жил и которые теперь устрашающе охватили и её. — Это не контроль, Минхо, это иллюзия! — выпалила Мирэ, её голос дрожал от дерзкой ярости, эхом разлетавшейся по тихой студии. Она чувствовала отчаянную потребность прорваться сквозь его отполированный фасад, обнажить необработанную, иррациональную правду. — Ты думаешь, что можешь контролировать всё и всех? Думаешь, можно просто замять сплетни, исключить студентов, и всё станет нормально?! Нет! Это делает тебя тираном! Холодным, бесчувственным диктатором! И ты думаешь, я просто приму твою «защиту» после того, как ты заставил меня пройти через всё это публичное унижение? Пока ты отсиживался в своей башне из слоновой кости, молча «разруливая» ситуацию, как какой-то милостивый повелитель?! Она ткнула в него пальцем, гнев в её груди пылал подобно огню, вытесняя страх. — Ты понятия не имеешь, каково это — быть объектом подобного пристального внимания, Минхо! Когда твое имя втаптывают в грязь, когда люди шепчутся о тебе, как о какой-то грязной тайне или корыстной охотнице за статусом! Чувствовать себя полностью беззащитной и одинокой, когда негде спрятаться! Её голос сорвался, обнажая острую боль и уязвимость, которую она обычно яростно оберегала. На челюсти Минхо дернулся мускул. Его взгляд, обычно такой твердый и непоколебимый, дрогнул. Нефильтрованная эмоция в её голосе, сама тяжесть её боли, казалось, пробили его тщательно выстроенную оборону. Она не просто злилась; она страдала. И винила его напрямую, без фильтров, не сдерживаясь. Для неё это не было стратегической игрой; это была её жизнь. — Ты не была «одна», — отчеканил Минхо натянутым голосом, в котором явно боролись гнев и нечто большее. Он отказывался уступать, даже когда её слова били в цель. — Моя команда работала. Мои ресурсы были задействованы. Ситуация была урегулирована. Систематически. Точно. — Урегулирована для тебя! — возразила Мирэ, переходя почти на крик, в её глазах заблестели слезы чистой, яростной обиды. Она яростно сморгнула их, не давая им упасть. Не при нем. Ни за что не при нем. — Урегулирована, чтобы твой имидж не пострадал! Чтобы твой драгоценный проект продолжал идти гладко! Чтобы тебе не пришлось пачкать руки в грязной публичной драме! А как же я, Минхо? А как же то, что чувствовала я?! Как же страх, стыд, всепоглощающая ярость? Ты хоть на секунду задумался об этом? О том, что чувствовала я?! Она продолжала, движимая отчаянной, почти безрассудной потребностью сокрушить его непроницаемый фасад, заставить его признать в ней человека, её боль, те самые хаотичные эмоции, которых он так рьяно избегал. Её грудь вздымалась от усилий сдержать рыдания и устоять на ногах. — Потому что я думаю, что тебе не всё равно, Минхо! Я думаю, что все твои разговоры о «логике» и «эффективности» — это просто чушь собачья. Я думаю, тебе важно, что я чувствую. Тебе важно, что я была расстроена. Тебе важно, что мне было страшно. И это пугает тебя больше всего на свете, верно? Потому что эмоции иррациональны. И ты не можешь их контролировать. Особенно мои эмоции, Ли Минхо! Ты же не можешь занести их в таблицу, правда? Ты не можешь их предсказать! И тут Мирэ это увидела. Едва заметную дрожь, пробежавшую по его напряженной фигуре, почти неощутимую для других, но теперь очевидную для неё. Внезапное расширение его зрачков, проблеск неприкрытой, почти отчаянной уязвимости в их глубине. Он боролся с самим собой. Она нашла брешь в его броне. Задела за живое. Глубокий, мучительный нерв. Возможно, она зашла слишком далеко, но уже не могла остановиться. Его рука резко метнулась вперед. Не в гневе. Не для удара. Не для того, чтобы оттолкнуть её. А чтобы схватить её за запястье. Его пальцы сомкнулись на её руке — крепко и непреклонно. Неожиданный контакт пронзил Мирэ электрическим разрядом, потрясшим её до глубины души. Её дыхание сбилось, застряв где-то в горле. Мир словно остановился, поглощенный внезапным, ошеломляющим ощущением его прикосновения. Его кожа была теплой, излучающей жар; хватка была твердой, почти до боли властной, но это не было больно. Это было до ужаса, до дрожи, неоспоримо властно. Минхо притянул её ближе, всего на долю дюйма, но это стерло последний барьер личного пространства между ними. Их тела почти соприкасались. Его взгляд, обычно такой сдержанный и бесстрастный, теперь пылал неистовой, необузданной силой. Маска окончательно разбилась, обнажая бушующий шторм под ней. — Не смей, — прошептал Минхо, его голос превратился в низкий, опасный рокот, который вибрацией отозвался в её теле. — Не смей полагать, что понимаешь, что я чувствую, Мирэ. Его большой палец, почти бессознательно, начал поглаживать пульсирующую точку на её запястье — нежное, бьющее током прикосновение, от которого её сердце забилось еще быстрее, бешеной дробью о ребра. Это было противоречие. Противоречие, которое она не могла осознать. — Не смей указывать мне, кто я такой и кем не являюсь. Ты ничего не знаешь о бремени, которое я несу. Об ожиданиях. О постоянном, удушающем контроле. О бесконечном давлении — быть безупречным. Никогда не спотыкаться. Никогда, ни в коем случае не показывать слабость. Его взгляд опустился на её губы, слегка приоткрытые от шока, затем снова вернулся к глазам — голодный, отчаянный, полностью поглощенный ею. Он вел внутреннюю битву, и она была её неожиданной, сокрушительной причиной. — И ты права. Ты — переменная, которую я не могу контролировать. Твои эмоции. Твоё неповиновение. Твой полный отказ подчиняться. Твой непредсказуемый огонь. Ты — хаос. Ты непредсказуема. Ты — всё то, что я не могу классифицировать. И это... именно это делает тебя такой опасной. Мирэ почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Опасная. Он видел в ней угрозу. Не только для своего проекта или имиджа, но для самого своего существа, для своего тщательно выстроенного мира. Мира логики, контроля и идеально подавленных чувств. Он притянул её еще ближе, его хватка незаметно усилилась, его лицо оказалось в считанных дюймах от её лица. Его дыхание, теплое и прерывистое, скользило по её губам, смешиваясь с её собственным. Аромат его дорогого одеколона, обычно холодный и отстраненный, теперь казался интимно переплетенным с её кожей. — Ты разрушаешь моё самообладание. Ты бросаешь вызов моей логике. Ты заставляешь меня чувствовать то, что я не имею права чувствовать. Вещи, которые я не могу классифицировать. Не могу контролировать. Вещи, которые ощущаются... оголенными. Его голос звучал надтреснуто, почти болезненно, выдавая отчаянную уязвимость, которую она и не надеялась когда-либо от него услышать. — И это, Мирэ... это самое пугающее из всего. Он больше не говорил о проекте. Он не говорил о корпоративной стратегии, управлении имиджем или общественном мнении. Он говорил о ней. О том висцеральном, неоспоримом воздействии, которое она на него оказывала. О том, как она взломала его тщательно выстроенную оборону и обнажила сырое, уязвимое, почти отчаянное нутро под ней. Он был в ужасе. В ужасе от неё. И в ужасе от того, что она заставляла его чувствовать. Мирэ смотрела на него, завороженная силой его взгляда, неприкрытыми эмоциями на его лице. Человек, который гордился своей невозмутимостью и бесстрастностью, стоял перед ней, дрожа от едва сдерживаемого напряжения, а его рука была словно клеймо на её запястье. Тихий, ровный стук её сердца отдавался во всем теле. — Я ненавижу терять контроль, — прошептал Минхо, и в его голосе послышалось темное, отчаянное разочарование и проблеск безысходности. Его взгляд впился в её глаза, заманивая в ловушку, поглощая, требуя ответа, которого у неё не было. — А ты... ты заставляешь меня чувствовать это сильнее, чем кто-либо другой. Ты — не поддающаяся расчету переменная. Непредсказуемая сила. Вот в чем опасность, которую ты представляешь, Мирэ. Для моего тщательно выстроенного мира. Для всего, что я создал. Его большой палец продолжал поглаживать её запястье — молчаливая, собственническая ласка, удерживающая её в плену. Он больше не был просто зол. Он был в отчаянии. В отчаянии от желания понять её, подчинить, овладеть тем самым хаосом, который она воплощала, потому что она грозила разрушить всё его существование. И в его глазах Мирэ увидела глубокий, пугающий голод, о котором не смела даже мечтать. Первоначальный гнев Мирэ был полностью поглощен ужасающим, пьянящим осознанием. Ему было не просто важно, что она чувствует — он был этим одержим. Он сражался с чем-то куда более глубоким, чем корпоративные интриги. Он сражался с самим собой. Со своим жестким контролем, со своими подавленными чувствами. И она была катализатором. Непредсказуемым, опасным катализатором. В студии воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь их неровным дыханием. Сынмин, благослови его душа, вероятно, пытался слиться с обоями, надеясь стать единым целым с безупречно белыми стенами. Темные, неспокойные глаза Минхо искали в её глазах ответ, решение того хаоса, который она развязала в его душе. Его хватка на её запястье оставалась крепкой — безмолвное, властное заявление прав, приковавшее её к нему. Она надавила на него, бросила вызов его мнимому безразличию и, сделав это, сорвала слои его тщательно созданной маски. Его ошеломляющая реакция — то, как он схватил её за руку и притянул к себе — обнажила истинную, пугающую глубину его чувств. Собственническое, почти отчаянное желание контролировать неконтролируемое. И в этот момент Мирэ наконец поняла, какую истинную опасность она представляет для его скрупулезно выстроенного мира. Она была угрозой не только для его имиджа, но для самой его личности. Для самого его рассудка. И он не остановится ни перед чем, чтобы понять, подчинить и заявить на неё свои права. Воздух между ними гудел от напряжения, которое было одновременно пугающим и неоспоримо, мрачно притягательным.