Глава 2: «Новый ритм»

***

В старом Токио есть понятие — «Час между волком и собакой». Тот самый промежуток, когда уже не ночь, но ещё не утро, когда даже преданный пёс может перепутать хозяина с вором, а вор — стать жертвой собственных страхов. В Сэкии этот час наступал ровно в три часа ночи. Цубаки не знала, откуда пошло это выражение. То ли из старых книг, которые она читала в школьной библиотеке, то ли из разговоров с дедушкой Такеши, который любил рассказывать различные странные истории перед сном. Но она точно знала: в этот час мир переставал быть надёжным. Фонари на главной улице начинали мигать, словно устали гореть. Ветер стихал до полного безмолвия. Даже кошки — вечные ночные сторожá — куда-то исчезали, оставляя человека наедине с его собственными мыслями. Ноябрь уже вступил в свои права, и ночи становились холоднее с каждым днём. Воздух, который ещё неделю назад был мягкий и влажный, теперь кусал открытые участки кожи, заставлял глубже прятать руки в рукава. Дыхание оставляло в темноте едва заметные облачка пара, тающие за секунду. Цубаки поёжилась и сидя на своем, уже излюбленном месте, а именно — крыльце, подтянула колени к груди, пытаясь сохранить остатки тепла. Свитшот, такой уютный днём, сейчас казался тонковатым. Надо будет достать из шкафа ту куртку без капюшона, что висит без дела с прошлой зимы. Или купить новый свитер — потолще и с горлом, чтобы ветер не задувал. Она смотрела, как небо на востоке медленно наливается бледно-золотистым цветом. Ещё не рассветом, нет — просто его предчувствием, намёком на то, что тьма не вечна. Безусловно, Като любила это время, когда город принадлежит только ей и ещё паре десятков таких же полуночников, не вписавшихся в обычный ритм. Ведь можно было ни о чём не думать, просто сидеть и смотреть, как мир медленно набирает обороты. Только вот сидеть становилось всё холоднее. Прошло две недели с того утра, когда она впервые открыла магазин одна. Четырнадцать дней нового ритма, нового расписания, новой жизни, в которой было место не только цветам и одиночеству. График устоялся быстро. Удивительно, как быстро человек привыкает к новому ритму, когда иного выбора нет. Миюки приходила к девяти, брала на себя дневную суету, а Цубаки уходила спать в свою маленькую комнату над магазином. Просыпалась ровно в полпятого, сама: просто срабатывали её «внутренние часы», которые за последние две недели научились отсчитывать время с пугающей точностью.  Като лежала на футоне, глядя в потолок, и позволяла себе пять минут просто так — ни о чём не думать, никуда не торопиться и просто лежать. Потом начинался её день. Душ. Завтрак, который чаще всего заменялся чаем и онигири, любезно оставленными Миюки ещё с утра. Короткая прогулка до ближайшего парка — не столько ради поддержания формы, хотя это, безусловно, важный пункт, даже  несмотря на то, что большую часть дня она итак проводит на ногах; сколько ради воздуха, смены обстановки и ради того, чтобы не чувствовать себя привязанной к магазину двадцать четыре часа в сутки. Иногда она заходила в книжный. Иногда просто сидела на скамейке и смотрела, как старики играют в го или как дети гоняют мяч, как мир живёт своей обычной дневной жизнью. Ровно в восемь часов вечера она возвращалась в «Ёдзаки». Миюки уже заканчивала свои дела, пересчитывала выручку, болтала со своими последними покупателями. Они вдвоем встречались на пороге, и некоторое время проводили вместе. Оно было единственным, когда Цубаки чувствовала себя не одинокой. Вместе они работали до девяти вечера. Номура носилась между стеллажами, болтала без остановки, рассказывала о своих бесконечных ссорах с семьей или, например, о подружках, которые постоянно ей завидуют. Цубаки слушала, кивала, иногда вставляла короткие «угу» и «да». Этого было достаточно. Затем Миюки уходила домой, к своей вечно недовольной матери, а Цубаки оставалась одна до самого утра. До двух ночи она работала в открытом магазине. Клиентов было немного — таксисты, офисные клерки, заплаканные девушки. Те, кому цветы нужны были явно не для праздника: для извинений, для надежды, для прощания и ещё для тысячи других: неозвученных причин. Она обслуживала их молча, без лишних слов, и они уходили, унося свои чувства, недосказанные истории и тайны вместе с букетами. Ровно в два часа ночи «Ёдзаки» закрывался. Начиналась уборка, раскладка цветов, проверка поставок. А потом — тишина. В этом было что-то успокаивающее. Ритм, который не надо придумывать. Он предсказуем, да и в целом «просто существует». Так проходили дни. Один за другим. Но стоит упомянуть ещё одну маленькую, важную деталь.

***

Она заметила машину на третий день. Тёмная Toyota Crown, с виду уже слегка потрепанная, с тонированными стёклами — таких по всему Токио пруд пруди. Ничего особенного. Она стояла на другой стороне улицы, приткнувшись между грузовиком и мотоциклом, и ничем не привлекала внимания. Но чем же эта, с виду ничем не примечательная машина её зацепила? Вдруг приходит осознание, которое ещё чуть-чуть и ускользнуло бы, но Цубаки крепко ухватилась за эту мысль. Она уже видела её. Как раз за пару дней до того, как Сатору-сан попал в больницу. Но что эта загадочная Toyota делает здесь снова? На четвёртый день автомобиль стоял там же. На пятый — тоже. Цубаки никогда не была параноиком. Она вообще редко обращала внимание на то, что её не касалось. Слишком много лет одиночества научили её одному: если не лезть в чужие дела, они не полезут в твои. Но когда одна и та же машина стоит в одном и том же месте пять дней подряд, это перестаёт быть случайностью.  Совпадение плюс совпадение равно закономерность. Задержав взгляд на машине Като присмотрелась повнимательнее. Тонированные стёкла не позволяли разглядеть, кто внутри, но иногда, глубокой ночью, когда на улице не оставалось ни души, Цубаки замечала слабый огонёк — кто-то курил в салоне, приоткрыв окно.  Она не знала, что думать. Может, кто-то следил за кем-то из соседей. Может, просто сторож какого-нибудь склада. Может, ей вообще казалось. Она не сказала Миюки. Та начала бы паниковать, рваться пойти в отделении полиции написать заявление, придумывать теории заговора. А Цубаки не хотела лишнего шума. Она просто запомнила номер. На всякий случай.

***

Но сегодня всё было иначе. Трехцветная кошка, которая за последние две недели стала постоянным гостем, не пришла. Наверное, почувствовала, что грядет что-то необычное. Или же просто нашла место потеплее. Като сидела на улице около магазина дольше обычного, вглядываясь в темноту. Машина была на месте. Как всегда. Но что-то в воздухе изменилось. То самое затишье перед бурей, которое описывают в книгах, но которое невозможно понять, пока не почувствуешь на собственной шкуре. Она допила остывший чай, поднялась с насиженного места у входа в магазин и вернулась в помещение. За стеклом витрины, среди цветов и полумрака, было спокойнее. Там, за прилавком, мир снова становился предсказуемым. В подсобке она включила маленькую лампу, налила себе новую кружку чая и открыла «Кухню» Бананы Ёсимото — книгу, которую начала ещё около месяца назад и никак не могла дочитать до конца. Страницы слипались от усталости, строчки плыли перед глазами, но она всё равно продолжала читала. Потому что если остановиться, начнёшь думать. А думать не хотелось буквально ни о чем. Время тянулось медленно. Где-то далеко прогудел поезд. Где-то залаяла собака. Тишина сгущалась, становясь почти осязаемой. Цубаки допила последнюю порцию чая, поставила кружку в раковину и уже собралáсь пойти разобрать новую партию павлоний*, когда услышала звук. Он был странным. Не ветер, не кошка, не случайный прохожий. Что-то скреблось у задней двери, той, что вела в маленький дворик, где хранили старые стеллажи и запасные горшки. Она замерла. Прислушалась. Звук повторился. Теперь отчётливей. Кто-то возился с замком. Като медленно поднялась, стараясь не шуметь. В ящике с инструментами, за старыми секаторами и мотками проволоки, лежали садовые ножницы — большие, тяжёлые, с длинными лезвиями, которыми подрезают толстые ветки. Она взяла их и бесшумно подошла к задней двери. Замок был старым. Слишком старым. Она давно говорила Сатору, что надо бы поменять, но он только отмахивался: «Да кому нужны наши цветы, грабить не полезут». Ошибался. Цубаки слышала дыхание за дверью, возню, приглушённую брань и скрежет металла. Кто-то явно пытался взломать замок и не особо церемонился. Она не кричала. Не звонила в полицию. Она просто ждала. Когда дверь наконец поддалась и в проёме показалась тёмная фигура, Като сделала шаг вперёд. Лезвия ножниц тускло блеснули в свете, падающем из подсобки. — Уходи, — сказала она спокойно. Голос не дрожал. Совсем. Мужчина замер. Он был невысоким, каким-то щуплым, в тёмной куртке и кепке, надвинутой на глаза. На вид — мелкий воришка, который найдется в любом районе. Он явно не ожидал, что его встретят. — Ты чё, дура? — прошипел он, пытаясь вернуть самообладание. — Ножницы отдай, пока цела. — Уходи, — повторила Цубаки. Вор шагнул вперёд, видимо, решив, что девчонка не опасна и это просто её игра в храбрость, которая в конечном счете кончится слезами. Цубаки не отступила. Она просто подняла ножницы чуть выше — так, чтобы он видел острые лезвия. И посмотрела ему прямо в глаза. В темноте подсобки её глаза казались почти чёрными. Ни страха, ни злости, ни отчаяния — только усталое, почти безразличное спокойствие. Так смотрят на надоедливую муху, которую пора прихлопнуть. Вор замер. Он ожидал крика, ожидал мольбы, да хотя бы дрожи в руках. Вместо этого он увидел пустоту. Абсолютную, холодную пустоту, которая была страшнее любой ярости... — Последний раз тебе говорю — уходи. Что-то в этом спокойствии заставило его отступить. Сначала на шаг, потом ещё на один. Он не мог объяснить, что именно его напугало — ножницы? Но при желании их можно выбить. Её хрупкую фигуру? Можно толкнуть. Но этот взгляд... Этот взгляд прямо так говорил: «Мне всё равно и я не отступлю. И мне плевать, чем это кончится». Он колебался. Секунду. Другую. А потом сзади раздался голос: — Она ведь сказала — уходи. Я бы на твоем месте послушался. Цубаки и вор одновременно обернулись. В дверях, ведущих из магазина во дворик, стоял он. Парень, имеющий долговязое телосложение, овальной формы лицо и бледную кожу, которую без труда можно было назвать аристократической. Фиолетовые опущенные глаза и светлые брови. Волосы длиной немного ниже плеч, выкрашенные в черный цвет у корней и на концах, и со светлыми прядями меж, забранные в уже с виду потрепанные косички. На нём — простая тёмная одежда: джинсы свободного кроя, куртка, надетая на худи. В целом — никаких примет. Но было в нём что-то, что заставляло задержать взгляд. Может, те самые фиолетовые глаза, смотревшие из-под полуприкрытых век. Может, то, как он стоял — совершенно неподвижно, словно статуя, будто часть этого дворика, которую просто не замечали раньше. Вор явно узнал его. Это было видно по тому, как дёрнулось его лицо и как он попятился, споткнувшись о порог. — Ран-сан, я... я не знал, что это ваша... — залепетал он. — Проваливай, — коротко бросил тот. Вор исчез быстрее, чем можно было себе представить. Только ветер скрипнул оставленной дверью и эхо шагов затихло в ближайшие переулке. Като стояла с ножницами в руках и смотрела на незваного гостя. Он перевёл взгляд на неё, смотря спокойно, оценивающе. — Убежал, — как ни в чём не бывало констатировал парень. — Угу. Пауза. Он скользнул взглядом по острию ножниц, по её рукам, по лицу. — Сама бы ведь справилась, — то ли спрашивая, то ли утверждая, сказал он. — Справилась бы, — просто ответила, как бы согласившись. Он еле слышно усмехнулся — едва заметно, одними уголками губ. — Я понял. Цубаки ждала. Он не торопился уходить. Просто стоял в проёме, засунув руки в карманы куртки. — Почему ты здесь? — спросила она. — Мимо проходил. Он сказал это так, будто это всё объясняло. И, в общем-то, объясняло. Ран не врал. Он действительно шёл мимо. За пару часов до этого у него была встреча. Обычное дело — пара человек, тихий разговор, обмен любезностями и небольшим конвертом. Ничего особенного, такие вещи случаются пару раз в неделю. Место всегда разное — сегодня был пустырь на окраине Сэкии, за старыми гаражами. Там тихо, никто не шастает, можно спокойно поговорить без лишних ушей. После встречи он не спешил домой. В Роппонги городской шум не стихает даже ночью, а ему хотелось обыкновенной тишины. Просто идти, куда глаза глядят, думать о своём, не отвечать на рабочие сообщения. Он часто так делал — бродил по ночным улицам, пока не уставал настолько, чтобы провалиться в сон без мыслей. В какой-то момент заметил знакомый переулок. Неделю назад проходил мимо, запомнил этот магазин — единственное окно, которое горело глубокой ночью. Услышал возню, заглянул из любопытства. Просто проверить, что там происходит. — В четыре ночи? Он повёл плечом. — Ну ты же работаешь в этот час? Като ничего не ответила. Просто смотрела. Парень выдержал её взгляд. Спокойно, без какого-либо вызова или желания что-то доказать. Просто смотрел в ответ. — Бывай, — сказал он наконец и развернулся. — Спасибо, — бросила она в ему спину. Он остановился на секунду и обернулся через плечо: — За что? Ты сама справилась. И, развернувшись, ушёл, так же внезапно, как и появился. Цубаки осталась стоять во дворике с ножницами в руках, глядя на теперь пустой дверной проём.

***

Она вернулась в магазин, заперла заднюю дверь (теперь уже тщательнее, проверив замок трижды*), положила садовый инструмент на место и села на стул в подсобке. Руки слегка дрожали — не от страха, от адреналина, который наконец начал спадать. Кто этот парень? Откуда знает того несостоявшегося воришку? И почему просто «шёл мимо» в четвёртом часу по пустынному району? Вопросов было много. А вот ответов кот наплакал. Девушка посмотрела на часы. Половина пятого. До утра ещё далеко, но спать уже не хотелось. Она подошла к витрине и выглянула на улицу. Той самой машины, что стояла все эти дни, уже не было. Зато на другой стороне, под фонарём, стоял тот самый парень. Он не смотрел в её сторону — просто стоял, засунув руки в карманы, глядя куда-то вдаль, на едва светлеющее небо. Цубаки смотрела на него минуту, другую. Потом отошла от окна. Когда через полчаса она выглянула снова, но его уже не было.

***

Под утро, когда небо наконец начало светлеть по-настоящему, Като вышла на крыльцо. Усталость навалилась свинцовой тяжестью, но внутри было что-то иное, чему она не могла подобрать названия. Трёхцветная кошка уже ждала её. Она сидела на ступеньке, глядя на улицу немигающими глазами, словно тоже наблюдала за тем, что происходило ночью. — Ты сегодня рано, — сказала Цубаки, присаживаясь на корточки и почесывая её за ухом. — Или поздно. Смотря как считать. Кошка довольно замурчала, прикрыв глаза. Ей было всё равно, как считать. Где-то вдалеке зазвучал первый утренний автобус. Город просыпался — нехотя, постепенно, словно выныривая из сна, в который так и не смог по-настоящему провалиться. — Сегодняшняя ночь была такой странной, — говорила та кошке. — Приходил один. Помог. Хотя я не просила. Кошка мяукнула, словно спрашивая: «И что?» — Не знаю, — ответила Цубаки. — Посмотрим. Так они и сидели вдвоём на крыльце, слушая, как где-то запела птица, залаяла собака, начинали шуметь автобусы, загремели первые ставни открывающихся магазинов. Мир снова оживал. Когда Миюки пришла в девятом часу, она застала Цубаки спящей прямо на крыльце, прислонившись спиной к стене. Рядом с ней, свернувшись клубком, дремала кошка-завсегдатай этого цветочного магазина. Миюки замерла на месте, боясь пошевелиться. Потом, стараясь не шуметь, достала телефон и сделала фотографию. Потом ещё одну. Потом третью, с другого ракурса. — Это пойдёт в мой личный архив, — прошептала она довольно. — Будет чем шантажировать, когда ты станешь большой и страшной начальницей цветочного магазина. Она тихонько присела рядом, чтобы никого не разбудить. Кошку эта близость нисколько не смутила — она только приоткрыла один глаз, оценила ситуацию и снова закрыла. Солнце поднималось над Сэкией, окрашивая крыши в золото. Где-то заурчал мотор, а где-то старушка поливала цветы в палисаднике. Сэкия была прекрасна в своей обыденности. Номура смотрела на свою новую напарницу и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё две недели назад она была безработной гяру, которую мать пилила за «отсутствие жизненных перспектив». А сегодня у неё была работа, новая подруга, и даже кошка, которая, кажется, решила, что они теперь живут на этом крыльце. — Хорошо, — сказала она тихо. — Всё будет хорошо. Цубаки пошевелилась, открыла глаза и посмотрела на неё заспанным взглядом. — Ты опять меня сфотографировала? — спросила она, прочистив горло. — Не опять, а снова, — поправила Миюки. — И это только начало. Привыкай. Цубаки вздохнула, но слегка улыбнулась. — Ты невыносима. — Знаю, — кивнула Миюки. — Но ты же меня как-то терпишь. Значит, всё не зря. Они сидели вдвоём на крыльце, слушая, как просыпается город. Цубаки хотела рассказать про ночного гостя, про вора, про странного парня с косичками. Но почему-то не стала. — Пойдём завтракать, — сказала она вместо этого. — Ого! — Номура довольно кивнула. — Прогресс! Растёшь, Цубаки-тян. Ещё пара недель — и ты сама начнёшь меня завтраками кормить. Они поднялись и пошли в магазин. Усатая подруга проводила их взглядом и осталась на пороге — досматривать свои кошачьи сны. Цубаки обернулась на неё перед тем, как закрыть дверь. И почему-то у неё промелькнула мысль о том парне с фиолетовыми глазами, что стоял под ночным фонарём.  Она не знала, что это значит. Но по какой-то причине это не пугало. Внутри магазина пахло цветами и утренней свежестью. Миюки уже носилась между стеллажами, поправляя и дорабатывая букеты, и щебетала без остановки: — ...а вчера мама опять устроила скандал, представляешь? Говорит, когда ты уже найдёшь нормальную работу. Я говорю: мам, это нормальная работа. А она мне в ответ: цветы продавать — не работа, это так, баловство. Ну как можно, а? Цветы — это искусство! Цубаки слушала, кивала, иногда позволяла себе сказать «наверное» или «конечно». Этого хватало — Миюки не нуждалась в полноценном собеседнике, ей нужен был ценный слушатель, которым Като, бесспорно, являлась.  Номура метнулась к стеллажу с розами, что-то пересчитала и покачала головой: — Эти скоро завянут, надо сегодня продавать со скидкой. И лилий маловато, ты не заметила? Вчера вроде полный стеллаж был, а сегодня — раз-два и обчёлся. Като посмотрела на белые лилии. Их действительно было мало. — Не знаю, — ответила она. — Может, кто-то купил. — Да кто их купит среди ночи? — Миюки махнула рукой. — Ладно, бог с ними. Ты как вообще? Нормально спала? А то вид у тебя какой-то... задумчивый. Цубаки пожала плечами. — Всё хорошо. — Ну смотри, — девушка хитро прищурилась. — Если что — я рядом. Расскажешь, когда созреешь. Она по дружески тепло хлопнула Цубаки по плечу и убежала в подсобку за новыми горшками. Като осталась одна у прилавка, провела пальцем по его краю, собирая несуществующую пыль. За окном уже вовсю светило солнце, где-то лаяли собаки, кричали дети. Обычный день в обычном районе. Внутри было странное чувство. Не страх, не тревога — скорее лёгкое недоумение. Словно в хорошо отлаженный механизм попала песчинка. Механизм пока работал, но что-то изменилось.Она не знала, увидит ли снова того парня с фиолетовыми глазами. Не знала, хочет ли этого. Но то, как он смотрел на неё — спокойно, без лишних слов — почему-то не отпускало. Она тряхнула головой, отгоняя мысли, и пошла поливать цветы. Вечером нужно будет заказать новые лилии.