Глава 3: «Спокойная»

***

Цубаки проснулась от того, что за окном кто-то громко разговаривал. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы пробраться сквозь щели в потрепанных временем занавесках и лечь на пол длинными жёлтыми полосами. Като лежала на футоне, глядя в побеленный потолок с едва заметной трещиной в углу, и пыталась понять, сколько времени прошло. Судя по пробивающимся лучам солнечного света, было около часа дня. Значит она проспала всего ничего — часа три, не больше. Тело ломило от усталости и вставать не хотелось. Хотелось просто лежать и смотреть, как пылинки танцуют в солнечных бликах. Голос за окном принадлежал Миюки. Она с кем-то спорила — судя по интонациям, с доставщиком цветов. Цубаки прислушалась: Номура требовала, чтобы коробки поставили не у входа, а в тени, потому что «Цветы от солнца быстро завянут и испортятся, а кто потом за это отвечать будет? Вы?». Като слушала и поражалась её голосу — быстрому, звонкому, как колокольчик, который никак не может успокоиться. В этом голосе было столько жизни, что иногда казалось: Миюки говорит не потому, что нужно что-то сказать, а потому что просто не может молчать. Цубаки это одновременно утомляло и успокаивало. Като закрыла глаза, перевернулась набок, натянула одеяло до ушей и позволила себе ещё немного просто лежать. В голове было пусто. Не хорошо и не плохо — просто пусто. Как будто ночные события стёрлись, оставив после себя только лёгкое недоумение. Она попыталась вспомнить события вчерашней ночи, но они всплывали лишь обрывками: холодное крыльцо, кошка на коленях, фиолетовые глаза в темноте. Старалась ухватиться за детали, но они ускользали, как вода сквозь пальцы. Слишком устала, чтобы держать в голове лишние образы.  Может, ей вообще всё приснилось? Вор, ножницы, голос из темноты, этот странный разговор, больше похожий на обмен ничего не значащими фразами. Может, усталость сыграла с ней злую шутку, смешав реальность с плодами переутомлённого воображения? Телефон на полу завибрировал, буквально подпрыгивая по деревянному покрытию. Миюки, конечно. — Ты там живая вообще? — голос в трубке был бодрым до неприличия. — Я тут завтрак принесла. Спускайся, пока не остыло. И не говори мне, что не голодна, потому что я всё равно не поверю. Цубаки села, потирая лицо ладонями. Подумала, что в последнее время её дни начинаются одинаково: голос Миюки, запах кофе, короткая дорога вниз по лестнице, которая с каждым разом кажется всё длиннее. — Иду. Она спустилась в подсобку, где Миюки уже накрыла на маленьком столике. Рисовые шарики, карри в пластиковой коробке, маринованные овощи, а также две кружки кофе. Номура сидела с довольным видом человека, который только что совершил подвиг. — Выглядишь так, будто тебя неделю не кормили и не поили, — заявила она, уже вовсю уминая свою порцию. — Ешь давай. У тебя глаза красные, и вообще ты какая-то потерянная. — Спала, — Като взяла кофе, просто чтобы согреть руки.  — Ага, три часа, — Миюки закатила глаза. — Ты когда вообще спать собираешься? Нормально спать, а не урывками? Человеческий организм не железный, между прочим. У него есть лимит на бессонные ночи. — Когда Сатору-сан вернётся. Номура вздохнула, но спорить не стала. Вместо этого она отложила коробочку с карри и посмотрела на Цубаки с неожиданной серьёзностью. — Слушай. Мы ведь к нему так и не сходили. Я всё понимаю — работа, заказы, поставки и так далее. Но он там лежит один. Сатико-сан, конечно, рядом, но всё равно. Может, сегодня сходим? Я магазин пораньше закрою. Купим чего-нибудь и поедем. Может, сходим сегодня? Я закрыть магазин пораньше могу.  Цубаки замерла с посудиной в руках. Она действительно не думала об этом. Совсем. Все эти дни круговерть закрутила её так, что мысли о супругах Исикава, а в частности о больном Сатору-сане отошли куда-то на задний план. Стало жутко стыдно. — Надо, — ответила. — Сегодня. — Вот и хорошо. — Миюки довольно кивнула. — Я к пяти закончу. Купим мандаринов или сок, и поедем. Ты адрес знаешь? — Знаю. — Тогда порядок. А теперь ешь. Серьёзно. Я не отстану.

***

Больница оказалась большим серым зданием в получасе езды от Сэкии. Цубаки почти не пользовалась автобусами, и сейчас, глядя в окно на проплывающие улицы, чувствовала себя немного не в своей тарелке. Днём город был другим — шумным, суетливым, наполненным людьми, которые куда-то спешили, тащили сумки, говорили по телефонам, не глядя друг на друга. Она привыкла к ночному Токио, где даже оживление казалось каким-то более честным и менее суетливым. Миюки рядом что-то рассказывала — про маму, про подружек, про то, что вчера видела в телевизоре. Като слушала вполуха, кивала. Ей нравился этот непрерывный поток слов, за которым не нужно было следить. Можно было просто сидеть и смотреть, как за окном проплывают дома, магазины, светофоры. В холле пахло лекарствами и ещё чем-то неуловимо больничным — смесью дезинфекции, казённой еды и чужой усталости. Было шумно, но даже сам по себе шум был каким-то приглушённым: люди говорили тише, чем на улице, будто боялись разбудить тех, кто спит на верхних этажах. Цубаки вдруг подумала, что больница — это место, где время течёт иначе. Здесь нет спешки, нет суеты. Люди здесь просто ждут. Палата Сатору нашлась на третьем этаже, в конце длинного коридора. Цубаки шла и считала шаги — пятьдесят семь до поворота, ещё сорок два до двери. Она не знала, зачем считала. Может, чтобы занять голову, чтобы не думать о том, как она скажет ему, что всё в порядке, хотя это не так. Сатико открыла дверь почти сразу — видимо, ждала. Увидев их, улыбнулась усталой, но тёплой улыбкой, и Цубаки вдруг остро поняла, как тяжело Сатико приходилось за эти две недели. Она выглядела старше, чем была. Волосы собраны в небрежный пучок, под глазами тени, халат накинут поверх обычной одежды. — Заходите, девочки. Он вас заждался, — сказала она тихо. Сатору лежал на койке, закованный в гипс. Выглядел он неважно — осунувшийся, бледный, с тёмными кругами под глазами. Като никогда не видела его таким. Обычно он казался ей крепким, надёжным, как старый дуб, который стоит сто лет и будет стоять ещё столько же. А сейчас он больше походил на выброшенную на берег рыбу. — Явились, — сказал он, и в голосе послышалась знакомая усмешка. — А я уж думал, про меня забыли. Миюки, которая до этого момента стояла тихо, вдруг подлетела к кровати, но в последний момент остановилась, чтобы не налететь на гипс. — Сатору-сан! Как вы? Сильно нога болит? А как ваши ребра? Заживают? Врачи что говорят? Мы вам и гостинцев принесли!  Она вывалила содержимое пакета на тумбочку — мандарины, сок, печенье, какой-то маленький кактус в горшке.  — Это чтобы вы не скучали, — пояснила Номура. — Цветы в больницу нельзя, а кактус можно. Он живучий. Цубаки стояла в стороне и смотрела, как Миюки суетится, и думала о том, что она не умеет так. Не умеет быть громкой, когда нужно поддержать и не может с той же легкостью подобрать правильных слов. Сатору посмотрел на неё. Она стояла у двери, не решаясь подойти ближе. Он кивнул: — Подойди. Като медленно приблизилась, остановившись у края койки, не зная, куда деть руки и они сами собой теребили край зипки. — Магазин? — Работает. — Не развалился? — Нет. — Хорошо.  Исикава помолчал, разглядывая её. Цубаки чувствовала его взгляд — усталый, но внимательный. Такой взгляд трудно обмануть. — Сама как? Като не знала, что ответить. Не врать же. И не говорить правду — она и сама её не знала. В итоге выбрала лаконичное: — Нормально, — сказала она. Сатору усмехнулся, но ничего не сказал. Только кивнул, словно услышал что-то большее, чем простое слово.  Когда они уходили, Сатико проводила их до лифта, потом сунула каждой по мандарину и сказала: «Держитесь там». В её голосе было столько надежды, что у Като на душе кошки заскребли. Уже в лифте Миюки томно вздохнула: — Бедный. Такой несчастный в этом гипсе. Цубаки молчала. Она думала о том, что ответила Сатору — «нормально». Неправда, конечно. Но сказать правду она не могла. Она уставала. Она жутко не высыпалась. Она волновалась. И ещё этот парень, с которым она столкнулась вчера в подсобке. Как объяснить то, чего сама не понимаешь?

***

Домой вернулись уже в сумерках. Миюки умчалась — мама опять звонила. Цубаки осталась одна. Перебрала цветы, полила увядающие розы. Руки делали своё дело, голова была занята другим. Надо было проветриться. Она вышла на улицу и медленно побрела к парку. Воздух, тишина, возможность побыть одной. Последние дни всё как-то смешалось, и ей нужно было место, где можно просто сидеть. Парк в это время был почти пуст. Только несколько подростков катались на скейтах у дальней аллеи, да пара влюблённых сидела на скамейке у пруда, не замечая никого вокруг. Като свернула на свою любимую дорожку, ту, что вела к старому клёну. Листья под ногами шуршали — сухие, рыжие, скомканные ветром в неровные кучи. Влажный запах земли и прелой листвы смешивался с холодом, который уже начал пробираться под одежду. Она села на скамейку, подтянула колени к груди. Ветви старого дерева нависали над ней, создавая тенистый шатёр, сквозь который пробивались первые огни фонарей. Пруд перед ней был тёмным и гладким, как полированный камень, только изредка по его поверхности пробегала рябь — то ли ветер, то ли рыба плеснула. Девушка смотрела на воду и не думала ни о чём. Просто сидела, чувствуя, как усталость медленно отпускает мышцы, как тяжесть в затылке отступает, как вечер опускается на плечи мягким, почти невесомым покрывалом.  Голоса услышала не сразу. Они доносились со стороны входа — громкие, перебивающие друг друга.  Четверо парней находились у автоматов с напитками и постепенно двигались в сторону Цубаки по проложенной дорожке. Один из них, тот который с каштановыми волосами, собранными на макушке, и оранжевыми очками квадратной формы — что-то горячо доказывал, жестикулируя. В глазах, цвета винограда, плясал задорный огонёк. Рядом с ним, засунув руки в карманы брюк, опущенных ниже бёдер, стоял парень с тёмными глазами и того же цвета волосами, зачёсанными назад. Большие губы кривились в ленивой усмешке. Третий — со светлыми вересковыми глазами и сливовым помпадуром, украшенным несколькими заколками, — слушал и только усмехался, скрестив руки на груди. Четвёртый, с волосами до плеч, длинными нижними ресницами и выразительными вéками, молча стоял чуть поодаль, наблюдая за спорщиками. — Я тебе говорю, Аккуну на прошлой неделе не фартануло из-за формы, — горячился первый. — Она ему не подошла, я сразу сказал. — Форма здесь ни при чём, — лениво отозвался парень с темными волосами. — Ему просто не хватает упорства. — Не хватает? Да он тренируется больше всех! — Тренировки — это одно. А голова — другое. Они поравнялись с её скамьёй, и парень в оранжевых очках — Ямагиши, кажется — вдруг заметил её. Он замер на полуслове, ткнул локтем соседа и сделал шаг вперёд, останавливаясь в паре метров. — Ой, Извините! — выпалил он. — Мы не хотели шуметь. Просто тут заблудились немного, а вы, должно быть, местная? За говорившим подтянулись остальные из этой небольшой компании, что стояли чуть поодаль, а Цубаки а свою очередь перевела взгляд с пруда на них. Их силуэты вырисовывались на фоне зажигающихся фонарей — разные, но почему-то казавшиеся единым целым. Като кивнула. — До станции как можно дойти? — спросил он, и в голосе его звучала искренняя надежда, что она сейчас скажет что-то, что спасёт их от бесконечных блужданий. — До станции? — переспросила девушка. — Да-да! — обрадовался приземистый паренёк, — Мы тут первый раз, совсем не ориентируемся. — Если пойдёте прямо по этой аллее, — девушка кивнула в сторону, противоположную той, откуда они пришли, — упрётесь в ограду. Там будет калитка. За ней — улица, которая выведет прямо к станции. Минут десять пешком. — Прямо? — повторил её собеседник. — И всё? А там не запутаться? — Не запутаетесь. Он облегчённо выдохнул и повернулся к своим: — Слышали? Прямо, и всё! А вы говорили, налево надо. — Я говорил, потому что ты меня запутал, — лениво отозвался парень с тёмными волосами. — Я?! Это ты карту вверх ногами держал! — Карта была нормальной. — А ну дай сюда... — Ямагиши, — перебил его тот, с помпадуром. Голос у него был низкий, спокойный, и спорщики разом замолчали. — Скажи спасибо и пошли. — А, точно. — Упомянутый снова повернулся к Цубаки. — Спасибо вам большое! Вы нас правда спасли. А то мы бы тут до утра бродили. Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то искреннее, почти детское. Она кивнула. — Не за что. — Хорошего вечера! — бросил Казуши и уже шагнул было к аллее, но вдруг замер, обернулся. — А вы здесь часто сидите? Вы такая... спокойная. Прямо как наш Дракен. Тот тоже всегда молчит, но его все слушаются. — Ямагиши, пошли уже, — позвал его Такуя. — Да иду я, иду. Он махнул Като на прощание и побежал догонять своих. Цубаки смотрела, как они уходят по аллее, всё так же споря, жестикулируя, смеясь, и голоса их постепенно стихали, пока не растворились совсем. Странная компания. Цубаки осталась одна. Она смотрела на пустую дорожку, на фонари, которые уже вовсю горели, отбрасывая длинные тени на мокрый асфальт. Ветер шевелил ветки клёна, и листья тихо шуршали, словно перешёптывались. Спокойная. Ей никогда не говорили такого. Она не знала, спокойная ли она на самом деле. Или просто научилась не показывать того, что внутри. Возможно, это одно и то же. Ветер дунул сильнее, и она поёжилась. Пора возвращаться. Цубаки поднялась с насиженного места, поправила сползающую кофту и медленно побрела к выходу. Парк опустел совсем. Только редкие прохожие торопились домой, кутаясь в воротники, да где-то вдалеке гавкнула собака. Она шла и думала о том, как странно устроен этот вечер. Сначала больница, потом парк, потом эти четверо. Такие шумные, такие непохожие на неё. Но почему-то от них веяло душевным теплом. Возможно, потому что они были живыми. Настоящими. Теми, кто спорят о ерунде, громко смеются, теряются в незнакомом районе и всё равно находят дорогу. Девушка вышла на знакомую улицу и остановилась. Магазин был уже близко. Витрина горела неярким, мягким жёлтым светом, и в этом свете было что-то родное, почти домашнее. Она подумала, что, наверное, стоит заварить чай покрепче. И может быть, сегодня ночью снова кто-то придёт. Или нет. Посмотрим.

***

Вместо того чтобы сразу подняться в свою комнату, Цубаки зачем-то принялась перебирать цветы. Не те, что стояли на витрине, а те, что ждали своей очереди в подсобке. Она достала каждый горшок, проверила землю, полила те, что начинали сохнуть, обрезала сухие листья. Руки делали своё дело, а голова была пуста. Или не пуста — просто мысли текли очень медленно. Она не знала, зачем делает это. Просто ей хотелось идти наверх. Там, в маленькой комнате над магазином, сегодня, казалось,  было слишком тихо. И по ощущениям слишком пусто. В два часа ночи Цубаки наконец-то закрыла магазин. Движения отточены до автоматизма: поворот ключа, проверка замков, пересчёт выручки. За это время ритуал стал единственным якорем, удерживающим её от того, чтобы просто лечь на пол и не вставать. Она выключила свет в торговом зале, оставив только лампу в подсобке. Жёлтый круг падал на диван, на стопку книг, на пустую кружку, забытую ещё вчера. Цубаки села, обхватила себя руками, прислонилась затылком к стене. Тело гудело от усталости. Мысли висели где-то на периферии, как мотыльки, что бьются о стекло витрины по ночам, — близко, но не внутрь. Она встала, подошла к окну. Улица была пуста. Фонари отбрасывали оранжевые тени на мокрый асфальт, ветер гонял листья, где-то вдалеке прогудел поезд. Старая Toyota стояла на привычном месте, но Като уже не смотрела на неё. Она смотрела на пустую скамейку у входа. Никого. Вернувшись на диван, она налила уже привычный для себя, вечерний напиток — чай. Пар поднимался к потолку, и в этом медленном движении было что-то успокаивающее. Она обхватила кружку руками, чувствуя, как тепло постепенно проникает в ладони. Чай был крепким, горьковатым, почти без сахара. Пила его медленно, растягивая удовольствие, и в какой-то момент поймала себя на том, что прислушивается. К тишине. К шагам за окном. К тому, чего не было. Она не ждала. Или всё же ждала? К сожалению, Като сама не знала ответ на этот вопрос.

***

У Рана началась сезонная хандра. Так он называл это состояние, когда сбивался режим, когда ночи становились длинными, а мысли — липкими, как невысохший асфальт после дождя. Такое состояние всегда длилось в течении недели, а иногда полторы. Это случалось каждую весну и осень, сколько он себя помнил и он давно перестал с этим бороться. Он не знал, как это называется. Может, врачи сказали бы «бессонница» или «сезонное обострение». Но он не посещал врачей. Ран принимал это как данность — как холод, который приходит в ноябре, как листья, которые облетают с деревьев. Осенью это было особенно заметно. Весной ещё можно было списать на суету, на дела, на то, что день становится длиннее. А осень не оставляла оправданий. Она просто приходила — с первым холодным ветром, с первыми затяжными дождями, с тем самым светом, который в четыре часа дня уже напоминал о сумерках. И тогда он переставал спать. Раньше он проводил это время с Риндо — шатался по городу, сидел на крышах, курил, смотрел, как город постепенно затихает. Но в этот раз всё было иначе.  Они с Риндо курили с четырнадцати-пятнадцати лет. Начали с дешёвых сигарет, которые брали у старших, потом перешли на нормальные — те, что не выжигают лёгкие и не оставляют послевкусие гари. Теперь у них всегда была пачка «Seven Stars» или «Marlboro» в кармане.  Ран лежал на футоне, смотрел в потолок и слушал, как в соседней комнате что-то гудит — холодильник, наверное. Он закурил, не вставая с футона, выпустил дым в открытое окно. Риндо уснул часа два назад, вырубившись на диване прямо в наушниках, из которых всё ещё доносилось слабое шипение. Ночь была холодной, и холод этот пробирался под куртку, заставлял дышать глубже. Ран вышел на улицу, когда стрелки часов перевалили далеко за полночь. Не потому, что надо было куда-то идти — просто не хотелось лежать и смотреть в одну точку. Он шёл без цели, пока не вспомнил, что сегодня вечером у него снова была встреча в Сэкии и ноги сами несли его в ту сторону. Его мир всегда был простым. В нём были деньги, власть, страх, уважение. Всё это можно было потрогать, взвесить, оценить в конце концов. А здесь было что-то другое. Что-то, от чего хотелось просто сидеть и молчать. И это пугало его больше, чем любая драка, потому что он не понимал, что с этим делать. Он свернул в переулок, прошёл мимо закрытой раменной, мимо продуктового, мимо старой мастерской, где вечно пахло маслом и железом. Остановился на углу, снова закурил. Магазин не горел — только подсобка светилась тусклым жёлтым светом, и за занавеской он видел её силуэт. Сгорбленный, неподвижный. Она сидела на диване, обхватив руками кружку, и смотрела в одну точку. Он смотрел на неё долго. Не решаясь подойти. Не зная, зачем. Дым от сигареты поднимался вверх, смешиваясь с холодным воздухом. Он видел её сегодня в парке. Возвращался после встречи, шёл через парк, чтобы сократить путь, и увидел её на скамейке. А потом те четверо из Токийской Свастики подошли к ней. Он остановился в тени дерева, наблюдая, готовый вмешаться, если что. Но они только спросили дорогу. И один из них сказал ей что-то, от чего она чуть заметно улыбнулась. Впервые за всё время, что он её видел. Ран докурил и, затушив окурок о перила, спрятал в карман. Затем он подошёл к двери. Постоял, прислушиваясь к тишине за ней. Потом постучал. Три раза. Коротко.

***

За стеклом мелькнула тень. Цубаки встала, подошла к двери. Медленно, как будто не была уверена, что ей не показалось. Дверь приоткрылась, и она выглянула наружу. — Закрыто уже, — сказала девушка. — Знаю. Като помолчала, разглядывая его. В полумраке её лицо казалось бледным, почти сливающимся с белой стеной за спиной. Только глаза — тёмные, усталые, но спокойные. Она смотрела на него так, будто решала, стоит ли впускать. Или, может, уже решила, но не спешила этого показывать. Затем она отступила в темноту, сказав короткое: — Заходи, — И он шагнул следом. Внутри было тихо. Лампа под потолком отбрасывала мягкий свет на диван, на столик, на котором лежала раскрытая книга, забытая на середине. Пахло сушёными цветами, деревом и ещё чем-то тёплым, почти домашним.  Цубаки села на стул у стены, поджав ноги, а он опустился на диван, оставив между ними расстояние. Она пододвинула к нему вторую кружку. Пар поднимался над тёмной жидкостью, и в этом медленном движении было что-то завораживающее. Ран взял, сделал глоток. Горьковато, почти без сахара. Такой же, как она пила сама. Столик с чаем разделял их, но тишина, наоборот, соединяла. Они не говорили. Просто сидели. За окном редкие машины шуршали шинами по мокрому асфальту, где-то далеко прогудел ночной поезд, но внутри было тихо. Эта тишина не давила, не требовала заполнить её словами. Она просто была. Словно свет лампы.  Он смотрел на её руки, обхватившие кружку. На то, как пальцы сжимают фарфор, чуть заметно дрожа. Она сидела неподвижно, и только плечи чуть заметно опускались с каждым выдохом. Она выглядела так, будто очень устала, но не хотела этого показывать. — Я тебя сегодня в парке видел, — сказал он. Като перевела на него свой взгляд. Не удивилась, лишь едва заметно приподняла левую бровь, показывая легкую заинтересованность. — Те четверо, что к тебе подходили, — Хайтани помолчал, будто взвешивая слова, которые собирался сказать. — С ними лучше не связывайся. — Они только дорогу спросили. — Ага, я видел. Она кивнула, и в этом кивке не было ни страха, ни любопытства. Только усталое принятие того, что её мир теперь иногда пересекается с его. — Тот, в очках, — добавил он. — Ямагиши. Из Токийской Свастики. Она смотрела на него, и он понял, что ей всё равно, кто были эти парни и откуда, или не всё равно, но она не будет спрашивать. Это было странное облегчение — не нужно ни объяснять, ни оправдываться, ни рассказывать о том, что она всё равно не поймёт. — Он сказал, что ты спокойная, — усмехнулся он. — Это, наверное, комплимент. — А ты как думаешь? — спросила Цубаки. Вопрос повис между ними, не требуя немедленного ответа. Ран смотрел на её лицо, на то, как она держит кружку — ровно, спокойно, не пряча взгляд. В ней не было той настороженности, к которой он привык. Не было желания угадать, что он хочет услышать. Просто ждала. — Думаю, — сказал Хайтани после паузы, — что нельзя сделать полноценный вывод после короткого диалога. Он же ничего про тебя не знает. Да и в целом никто не знает. Она не отвела глаз. Только чуть наклонила голову, словно рассматривала его с другой стороны. — А что известно тебе? Он усмехнулся, но в этот раз без иронии. — Я даже имени твоего не знаю. Она помолчала, и в этом молчании было что-то большее, чем просто заминка в разговоре. Потом поставила кружку на стол. — Цубаки. Парень повторил про себя. Слово прозвучало неожиданно мягко, совсем не так, как он представлял. Като смотрела на него спокойно, без всякого смущения. — А ты ведь, — сказала она, — Ран, да? Я уже слышала. Он хотел было спросить, откуда, но вспомнил того вора, который пролепетал его имя в темноте. Конечно, запомнила. — Ну вот, — ответил Хайтани. — Теперь знакомы. Цубаки кивнула, и этот кивок нельзя было назвать прощанием, это было чем-то другим — может, тем, что она принимает его присутствие здесь, во всем понимании этого выражения. Или же просто не видит в этом ничего такого. Она встала, подошла к окну. За стеклом было темно, улицы Сэкии были подсвечены только одиноко стоящими фонарями, покрывая район оранжевой дымкой. Её отражение плыло в стекле — бледное, усталое, но живое. — Кошка сегодня не пришла, — прокомментировала девушка. — Придёт. — Откуда знаешь? — Просто знаю. Като повернулась к нему. В её взгляде было что-то новое — не удивление и не вопрос, а что-то похожее на понимание. Или, возможно, ему только показалось. Ран смотрел на неё, и вдруг понял, что не хочет уходить. Не сейчас. Не сегодня. Но не знал, как сказать это словами. И не был уверен, что нужно. — Тебе пора, — сказала она. Он кивнул, поднялся. Подошёл к двери, взялся за ручку. — Ран, — напоследок окликнула его Цубаки. — Спасибо за лилии. Что заплатил. Хайтани обернулся. — Ты бы всё равно узнала. И вышел на улицу. Дверь за ним закрылась. Он не пошёл домой. Сел на крыльцо, достал одну из трех последних сигарет из мягкой пачки «Seven Stars», и закурил. Смотрел, как небо на востоке медленно светлеет, как гаснут фонари, как просыпается город. Кошка ждала у ступенек. Сидела, сложив лапы, и смотрела на него немигающими глазами. — Поздно, — сказал он ей.  Он докурил и затушил окурок.  Она мявкнула, легко вспрыгнула на перила и замерла, глядя на дверь магазина. — Она ждала тебя, — сказав это, Ран оглянулся. Свет в окне всё ещё горел. Он сунул руки в карманы и пошёл прочь. За спиной оставалась Сэкия, её тихие улочки, старый клён у парка, маленький магазин с вывеской, которую он уже выучил наизусть. И окно, которое светилось до самого утра. Он не знал, что будет завтра. Не думал об этом. Просто шёл, чувствуя, как холодный стеклянный воздух оседает в лёгких, и понимая, что впервые за долгое время не хочет, чтобы эта ночь заканчивалась.