5. Сделка

Орнелла Рицци была из тех женщин, рядом с которыми мужчины либо быстро умнели, либо допускали ужасные ошибки. Она была хитрой и судя по всему очень талантливой в определенных «отраслях», иначе никак не объяснить верность ее мужа. Лоренцо, при всех своих возможностях, при всех этих дорогих притонах, послушных девках и бесконечном выборе, почему-то неизменно возвращался именно к ней. Не к юным телам, которые можно менять как перчатки. К ней. Он возвращался к Орнелле. Всегда. И собирался, судя по всему, делать это до самой смерти. Уже один этот факт говорил о ней куда больше, чем любая фамилия. Она была зрелая, опасно-красивая женщина, которая в свои сорок пять имела троих сыновей — даже рожала она с умом. Тёмные волнистые волосы с лёгкими золотистыми прядями, оливковая кожа, пронзительные тёмные глаза с дымчатым макияжем и надменным, опытным взглядом. Полные губы в тёмно-бордовой помаде, высокие скулы, тяжёлое жемчужное ожерелье на открытой груди. Всё в ней говорило о власти, деньгах и умении манипулировать мужчинами, которые считают себя сильнее. И именно потому, что Орнелла Рицци была умной и хитрой, она оказалась единственной женщиной среди мужчин в поместье Вальдеков в этот час. После посвящения Томаш предложил Лоренцо сигары, Орнелла поддержала идею с таким живым интересом, будто речь шла не о табаке, а о приглашении на смотрины. У Амена не осталось сомнений: эта женщина пришла в Кольцо не ради статуса при муже, у неё здесь был свой маршрут. И проходил он через браки, фамилии, детей, через то, чью кровь с чьей связать вовремя. А это уже не сплетни и не бабская возня, это почти генеалогическая власть. В гостиной тихо потрескивал камин, играл тихий джаз на пластинке,. Орнелла то и дело посматривала на Амена с таким откровенным интересом, что это уже почти начинало его забавлять. В какой-то момент он, выпустив дым в потолок, всё-таки опустил на неё взгляд и лениво выгнул бровь. Тогда она поставила бокал с вином на столик и защебетала: — Прекрасный вечер выдался, мальчики. Мальчики. Это Томаш-то мальчик? Амен едва заметно усмехнулся. — Дорогой, ты там такие мышцы показал, что, боюсь, половина незамужних девочек Кольца сейчас уже молит своих отцов срочно нанести визит Вальдекам. Но повезло только малышке Дии, — она склонила голову набок. — Я видела, как вы танцевали. И сама же приложила к этому руку. Орнелла подмигнула Амену, а его челюсть сжалась. Вот теперь стало интереснее. Эта женщина абсолютно точно была змеей, и вопрос был не в том, есть ли у неё яд. Вопрос был в другом: как именно её можно использовать так, чтобы она успела укусить кого-то другого раньше, чем попытается впиться в него. Хотя, судя по всему, уже успела. — Дядя Лоренцо, — подал голос Амен, лениво переводя на него взгляд, — я смотрю, вашей жене скучно. Ей, похоже, слегка не хватает романтики. Что же вы так? Лоренцо это явно не понравилось. Орнелле, впрочем, тоже. Только Томаш коротко хохотнул, будто именно такого обмена колкостями и ждал. — Привыкнешь, сладкий, — протянула Орнелла, даже не пытаясь скрыть усмешку. — Это моя работа. Считай, я купидон Кольца. Скорее заноза в заднице. — Другой работы не нашлось? — усмехнулся Амен, уже вполне осознанно влезая в эту словесную драку. — С этой я справляюсь лучше всего, — безмятежно отозвалась Орнелла. А потом вдруг всплеснула руками, точно только что вспомнила нечто очаровательное. — К тому же… ах, вы видели, как славно смотрелись наш Тизиан и младшая Эль Кассар? И вот тут внутри Амена что-то нехорошо дёрнулось. Он коротко повёл головой, будто хотел сбросить с себя эти мерзкие слова, но было поздно, что-то уже начало сжимать горло. Орнелла смотрела на него с этим своим хитрым прищуром и слишком довольным выражением лица. Внимательная. Они молча сцепились взглядами на несколько долгих секунд, и Амену хватило этого, чтобы понять: старая сука схватила эту его слабость. — Тизиану несказанно повезло, — продолжила Орнелла, как ни в чём не бывало. — Эва с детства ходила на танцы. Она определённо скрасит твою хмурую жизнь Теперь она уже обращалась к Тизиану, но смотрела краем глаза совсем не на него. И не зря. Пальцы Амена сильнее сжали стакан. Потому что стоило ему всего на долю грёбаной секунды представить, что Эва будет танцевать для кого-то вот так же, как танцевала тогда… Черт. Тело среагировало быстрее головы. Где-то под рёбрами всё неприятно стянуло, будто ему снова прижигали печать Кольца. Ревность поднялась мгновенно, смешанная с яростью, почти унизительная. Пришлось приложить усилие, чтобы не раскрошить стакан в ладони к чёртовой матери. Тизиан скользнул по нему взглядом и только хмыкнул себе под нос. Вид у нового главы был именно таким, каким и должен быть после посвящения: слегка обожжённый, злой, опасный. И, что особенно забавляло со стороны, теперь ещё и ревнивый. Это все закончится либо очень хорошо, либо очень плохо. — У девчонки длинный язык, — произнес вдруг строго Томаш. От этих слов внутри Амена что-то дёрнулось так резко, будто за живое зацепили. Он медленно перевёл взгляд на дядю и весь подобрался. Челюсть напряглась и пальцы на подлокотнике тоже. — Слишком длинный для нашего мира. И с каждым годом она всё меньше понимает, где заканчивается её дурь и начинается опасность для семьи. Лоренцо задумчиво потёр подбородок большим пальцем. Орнелла улыбнулась, ведь тема явно начинала нравиться ей всё больше. В таких разговорах она цвела. Там, где женщин раскладывали на партии, выгоду и фамилии, Орнелла чувствовала себя почти как дома. — Она умная. Просто сложная, Томаш, — сладко пропела она. — Сложная? — Томаш фыркнул, словно Орнелла сказала глупость. — Сложные люди не мечтают лезть в прокуратуру, Нелла. Мне эта девчонка не нравится. Я и раньше говорил Назиру, что её надо было выдать замуж ещё в пятнадцать, а они тогда отправили ее к бабке, дали ей чувство свободы. Всю дурь бы быстро выбили. У Амена в этот момент внутри медленно поползла злость. Жар который вот-вот да окончательно накроет. Мышцы шеи напряглись так, что под кожей едва заметно дёрнулась жилка. Он молчал, но уже чувствовал, как в груди начинает разрастаться что-то тёмное и тяжёлое, с привкусом крови на языке и очень плохих мыслей в голове. Но он молчал, ведь чем дальше, тем больше деталей хватал себе. Орнелла тихо усмехнулась. — У девочки характер, — мурлыкнула она. — Иногда это даже мило. До определённого возраста, конечно. Но ничего, всё можно исправить. — Это не характер, — отрезал Томаш. — Это проблема, которую нужно решать до того, как она начнёт кусать всех подряд. Лоренцо выпустил дым и спокойно спросил: — И как ты предлагаешь это решать? Томаш даже не задумался. — Выдать её замуж, конечно же. Вот так просто. Будто речь шла не о живом человеке, а о слишком шумной собаке, которую пора передать хозяину с жёсткой рукой и коротким поводком. — Я этим и занимаюсь, — слегка обиженно произнесла Орнелла, словно ее старания никто не оценил сегодня. — За того, кто сможет её приструнить, — добавил Томаш. — Кто вобьёт в голову, что есть рамки. Что у любой свободы есть поводок. Видимо, в доме отца её этому не научили. При всём уважении к Тизиану, его темперамент для такой не подойдёт. Амен, этот вопрос надо поднять на следующей встрече. Младшую Эль Кассар нужно отдать Аскари. И вот тогда Амена по-настоящему повело изнутри. Фамилия ударила куда-то под рёбра. Он не шелохнулся, но в нём уже всё встало на дыбы. Пальцы медленно сжались в кулак, так сильно, что ногти впились в ладонь. Виски, сигарный дым, камин, голоса в комнате — всё будто разом стало глуше. Осталась только одна мысль: только не ей. Только не туда. Не к нему. Потому что Аскари было пятьдесят, черт подери. Потому что Аскари уже хоронил одну жену. Потому что у Аскари были тяжёлые руки и ебаная слава человека, который не разговаривает дважды. Потому что представить Эву рядом с ним было почти физически невыносимо — как если бы кто-то на его глазах собирался запихнуть живое, яркое существо в гроб и ещё назвать это воспитанием. Амен медленно поднял взгляд на дядю. В серо-голубых глазах не было ничего хорошего. — Аскари ведь пятидесятилетний вдовец, — произнёс он сквозь зубы и достаточно медленно. — Вот именно, — спокойно подтвердил Томаш. — У него тяжёлая рука. Именно такая и способна приструнить такую, как она. Приструнить. Потушить то, что горело в Эве, Амену не хотелось. Совсем. Её дикость, её злость, этот огонь, почему-то действовали на него совсем иначе. Да, её хотелось связать. Прижать. Не дать сбежать. Но не для того, чтобы сломать и превратить в послушную тень, а чтобы держать рядом. Чтобы самому приятно гореть в этом ее огне. И этот огонь точно не должен был сдохнуть под чьей-то тяжёлой, старой и омерзительной рукой. — Потеряв сестру из-за такого же ублюдка, не думал, что ты сам предложишь швырнуть чью-то дочь в те же руки, дядя, — произнёс Амен спокойно, лениво покачивая жидкость в стакане. Спокойствие было безупречное и абсолютно фальшивое. В комнате сразу стало тихо, потому что была задета та самая табу-тема. Тема его матери. Орнелла мгновенно подобралась, даже лицо стало серьёзнее. — Моя сестра была жертвой, — отрезал Томаш. — А младшая Эль Кассар может стать проблемой для всех нас и на жертву она совсем не похожа. Амен ничего не ответил сразу. Он слишком глубоко ушел в представление Эвы. С этими зелеными глазами, этой невозможной манерой смотреть так, будто ненависть она ест на завтрак, обед и ужин. Представить её в чужом доме, рядом с каким-нибудь старым ублюдком, которому официально позволят её «приструнить», было не просто неприятно. Неприятно — слишком слабое слово для того, что поднималось в нём сейчас. Это было ближе к желанию взять пистолет и разнести кому-нибудь череп прямо в этой гостиной. Орнелла, как и положено змее в жемчугах, первой попыталась сгладить углы — музыкально рассмеялась, будто ничего серьёзного не происходило. — Мальчики, не переживайте, — мягко вмешалась она. — Я позабочусь о том, чтобы Эву пристроить с умом. Девочке нужен такой, о которого она устанет биться головой. Тизиан опустил взгляд в пол, чтобы никто не заметил усмешки, дёрнувшей уголок его рта. Да уж. Если бы эти старые стратеги только знали, о кого именно младшая Эль Кассар уже начала биться своей красивой упрямой головой. Лоренцо заговорил спокойно и с холодным умом, как он обычно умел. Он был человеком, привыкшим влезать только тогда, когда его слова действительно что-то меняют. — Здесь вопрос не только в характере. Если девчонка и дальше собирается лезть в юриспруденцию, это уже не просто семейная головная боль. Это риск. — Именно, — кивнул Томаш. — Пока она просто дерзит за столом — это раздражает. Но однажды её идеи могут стать чьим-то оружием против нас. Амен чуть склонил голову. — Ты боишься Пепла, дядя? Томаш резко поднял взгляд. Орнелла побледнела сильнее, чем сумела бы скрыть даже её дорогая выдержка. Один только Лоренцо не шелохнулся, хотя в его глазах мелькнуло что-то. Тизиан мысленно выругался, потому что Амен, как обычно, не искал мягкий путь. Он брал нож и тыкал им сразу туда, где тонко. Катастрофа! Сам Амен внешне не изменился вообще. Ни один мускул не дёрнулся. Ни тени следа того, что он решил отомстить, потому что последние несколько минут они, ничего не подозревая, живьем резали что-то в нем, говоря о младшей Эль Кассар. Ни малейшего намёка на то, что он только что швырнул в центр комнаты тему, от которой у половины Кольца обычно начиналась нервная чесотка. Томаш недовольно вздохнул и прочистил горло. — Я не боюсь никого, — произнёс он наконец. — Но это не значит, что мы можем позволить себе забыть об их существовании. Вербуют они, к сожалению, неплохо. Амен чуть подался вперёд, не сводя с него взгляда. — Тогда как вы вообще допустили их формирование? Вопрос прозвучал спокойно, будто речь шла не о группировке, способной однажды вцепиться Кольцу в глотку, а о чьей-то старой управленческой ошибке. Томаш недовольно сжал челюсть. Орнелла опустила глаза в бокал, словно вино внезапно стало для неё куда интереснее разговора. Лоренцо же, напротив, теперь смотрел на Амена внимательнее, потому что он уже начал задавать неудобные вопросы. Затем Лоренцо и Томаш переглянулись. Им не понравился этот вопрос, потому что звучал он как упрёк, почти плевок в сторону тех, кто старше, опытнее и, как сами считали, имели право ошибаться, потому что прожили дольше. Такое в Кольце не любили. — Амен, не всегда легко просчитать шаги изгнанников и предателей, — серьёзно произнесла Орнелла. — Но их всегда можно закопать, — отозвался он холодно. — Вместо того чтобы отпускать. Лоренцо едва заметно усмехнулся. — Хемсета как раз и закопали. Амен перевёл на него взгляд. — Но перед этим ему не пустили пули в ноги, чтобы убедиться, что он точно не выберется, да? Томаш посмотрел на него тяжелее. — Сынок, ты думаешь, что умён и не допускаешь ошибок. Но ошибаются все. Повисло молчание. Амен не хотел спорить с дядей. — Томаш прав, — нарушил молчание Лоренцо. — Сегодняшнее безобидное создание завтра может стать оружием против нас. Я поддержу решение о замужестве младшей наследницы в семью Аскари. Аскари. Старый ублюдок. Снова буря внутри Амена поднялась к горлу. Его накрыло так, что в кулаках встала дрожь. Челюсть свело, вот-вот зубы треснут к херам. И в следующую секунду стакан в руке Амена, не выдержав натиска, разлетелся к чёртовой матери. Сухой треск стекла заставил Орнеллу аж подпрыгнуть. Осколки упали на брюки, на дорогущий персидский ковёр. Виски плеснуло по пальцам, смешиваясь с кровью почти сразу. Орнелла тонко пискнула. Томаш дёрнулся. Лоренцо даже бровью не повёл. — Блять, — выдохнул Амен и резко поднялся. Пальцы саднило, но это было вообще неважно. Он почти не чувствовал порезов. Вся боль сейчас сидела не в ладони. — Ты в порядке, сынок? — спросил Томаш, и, судя по лицу, он реально не понимал, что именно только что произошло. Зато Орнелла теперь смотрела на Амена с ещё большим интересом... почти жадно. Словно стекло разбилось не в его руке, а у неё прямо в голове сложился последний недостающий кусок мозаики. Одна из служанок потянулась к его ладони. — Господин, позвольте… Амен резко дёрнул рукой, не дав к себе прикоснуться. — Сам справлюсь, — прошипел он. — Всё в порядке. Скоро вернусь. Ложь. Ни черта не было в порядке. Если бы он остался в комнате ещё хотя бы на минуту, то либо раскрошил бы что-нибудь ещё, либо сказал бы вслух то, что не имел права говорить даже самому себе. Поэтому он просто развернулся и вышел. Ему нужен был воздух. Любая чёртова дистанция между ним и этой комнатой. Потому что от одной мысли, что Эву могут отдать Аскари, внутри начинало темнеть. И что хуже всего — на этом фоне даже кандидатура Тизиана уже не казалась такой отвратительной. Вот до какой степени его, блять, развезло. Между старым вдовцом и другом выбор вдруг перестал быть выбором вообще. И от этого хотелось врезать ещё сильнее. — Сиди, Тизиан. Я пойду проверю его. В конце концов мальчику нужна женская забота, — пропела Орнелла и плавно поднялась со своего места. Муж только закатил глаза. — Опять она вешается на накачанных мужчин? — хохотнул Томаш. — Её обычное состояние, ты же знаешь, — безразлично отозвался Лоренцо. И в этом безразличии была та самая спокойная мужская уверенность, которая была у него всегда. Орнелла могла кружить вокруг кого угодно, флиртовать, играть в свои ядовитые игры, но Лоренцо знал главное: от него она никуда не денется. И, видимо, именно поэтому позволял ей слишком много. Орнелла вышла на террасу в тот момент, когда Амен, матерясь себе под нос, вытирал окровавленную ладонь о серые брюки и уже в который раз пытался прикурить. Пальцы всё ещё подрагивали — не столько от порезов, сколько от той ярости, что так и не нашла себе выход. Она подошла неспешно, поднесла свою сигарету к его зажигалке, позволяя пламени лизнуть кончик табака. Их взгляды встретились. Ее тёмный, тёплый, почти ласковый яд. Его — ледяной, раздражённый, с остатками бешенства на дне. Амен усмехнулся. Этой женщине определённо было что-то нужно. И, что раздражало ещё сильнее, она вполне могла оказаться полезной и ему. Орнелла тянуть не стала. — Тебе бы стоило поработать над своей вспыльчивостью, дорогой, — произнесла она мягко, выпуская дым в сторону. — Тебя забыл спросить, над чем мне работать, — отрезал он. Орнелла чуть склонила голову, как будто разговаривала не с мужчиной, который мог сорваться в любую секунду, а с капризным мальчиком, не умеющим сдерживать истерику. — Я советую тебе это не из праздного любопытства, а из возраста и из опыта. Из понимания того, как здесь всё устроено. Судьбы уже распределены, Амен. Твоя, к слову, тоже. Он медленно затянулся и посмотрел на неё так, будто выбирал, насколько сильно хочет её сейчас унизить. — Я понимаю, что шестнадцать лет провёл вдали, — произнёс он тихо. — Но есть одна вещь, которую вы все обо мне очень плохо понимаете. Когда мне говорят «нельзя» или пытаются бросить вызов, у меня все цепи срываются разом, потому что в этот момент они перестают казаться прочными. Так что не заставляй меня менять расстановку фигур на вашей уютной шахматной доске. Орнелла улыбнулась почти с удовольствием и даже с пониманием. — Знаешь, у кого тоже был такой мерзкий характер? У твоего отца. На секунду стало по-настоящему тихо. Амен даже не моргнул. Только челюсть сжалась сильнее. — Я сейчас сдерживаюсь исключительно потому, что слишком устал, — проговорил он ровно. — И потому что ты женщина. В следующий раз я такое с рук не спущу. Даже если ты Рицци. Орнелла коротко усмехнулась. — Ты, кажется, начинаешь забываться. Или не до конца понимаешь, кто мы такие. — Вы? — Амен скользнул по ней взглядом. — Вы держите несколько дорогих притонов и слишком высокого о себе мнения. Не обольщайся. Её глаза опасно сузились, но голос остался всё таким же сладким. — Ты ведь сам прекрасно понял, что я намного больше, чем просто притоны. Спущу это на твою ярость, ведь тебе захотелось Эву. Тебе захотелось Эву. Тебе захотелось Эву. Эти слова заставили челюсть сжаться до боли. У Амена снова заныла рука, спина, виски — всё сразу, будто тело решило напомнить, что день был дерьмовым не только из-за посвящения. Челюсть сжалась так, что стало больно. — А ты проницательнее, чем кажешься, — процедил он. — Да ты, откровенно говоря, и не скрывался, — лениво ответила Орнелла. — Любой дурак заметит. Просто наши слишком заняты кровными играми, голосованием и и креслами, чтобы понимать. Потому и просирают самые крупные события у себя под носом. Амен сделал ещё одну затяжку. Потом стряхнул пепел и посмотрел на неё уже без раздражённой усмешки. Гораздо серьёзнее. — Допустим, я хочу Эву. Тебе есть что сказать по делу? Ну вот так и бы и сразу. — Только то, что я тебе сочувствую, — Орнелла мерзко улыбнулась и выпустила дым ему прямо в лицо, а потом хохотнула. Амен шагнул к ней ближе, ее невозмутимость начинала его бесить еще больше. — А что-нибудь толковое вообще выходит из этого рта? Орнелла не шелохнулась. Только винные губы чуть дрогнули, а потом она их облизала. — О, дорогой, из этого рта выходит очень много толковых вещей. — Не сомневаюсь, — хмыкнул он. — Иначе ты бы не продержалась рядом с Рицци при всём количестве девок, которые умеют заглатывать члены по самые гланды. Орнелла рассмеялась, совсем не обидевшись. — Я рада, что ты остался доволен моими девочками. — А если без вашего привычного словесного минета? — отрезал Амен. — По делу. Она затянулась, выждала секунду и только потом ответила: — Всё зависит от того, насколько сильно ты хочешь Эву. До трясучки. До тесноты в штанах. До головной боли. До ярости. До невозможности. — Допустим, очень сильно. — Как мило, — протянула Орнелла, и в её голосе сладость смешалась с откровенным ядом. — Мы даём тебе ту, с которой строят империю, а ты выбираешь ту, которая эту империю вполне способна разрушить. Тебя что, в принципе не привлекают лёгкие пути? — Меня всегда тянуло идти через боль, — прошептал Амен театрально. — Пристрастия такие, — добавил он, подавшись к ней намеренно ближе. Орнелла засмеялась, но смех быстро сошёл на нет. Она посмотрела на него уже без кокетства, без жеманства и привычной игры. Серьёзно. — Что, в самом деле настолько зацепила? Амен промолчал и отвернулся. И без того уже сказал слишком много. Гораздо больше, чем следовало. Не хватало ещё позволить женщине Рицци забраться ему в голову как какому-то дерьмовому психологу. Или, что ещё хуже, начать копаться там, где у него и без неё уже всё неприятно ныло. Блядство какое. — Значит, настолько, — тихо протянула Орнелла, будто попробовала это на вкус и осталась довольна. — Хорошо. Допустим, я помогу тебе своими способами. Но твоему дяде очень не понравится, что первым же делом, взяв кресло, ты решишь ослушаться его. Значит, ты должен будешь дать ему что-то действительно стоящее. Амен снова посмотрел на неё. — Прижать Орден Пепла? — Это и без того у вас в повестке, дорогой, — отмахнулась Орнелла. — Нет. Нужно что-то другое, что-то по шахматной доске. Амен прокрутил возможные варианты и выбрал самый скотинистый. — Например, сделку с Ланмеями? Орнелла довольно улыбнулась. — Вот теперь ты мыслишь как достойный соперник. Если ты заключишь с Ланмеями сделку, она будет сильной. Правда взбесит Назира. А злой Назир — это всегда праздник для Томаша. Амен прищурился. Да, расклад был хорош. Даже слишком. Эль Кассары хоть и сидели рядом с Ланмеями, но у них была тихая вражда. Ты либо на стороне Ланмеев, либо с Эль Кассарами. У Амена, как у новоприбывшего, было приемущество наплевать на эти политические детали и гнуть свое. Сделка с Ланмеями на миллионы и брачный союз с Эль Кассарами. И в итоге все сидят на крючке. Этим способом Амен смог бы действительно усидеть на двух стульях. Ход был в духе Кольца — грязно и выгодно. И, что бесило особенно, придумал его он с помощью женщины Рицци. Амен усмехнулся, покачав головой. Сотрудничать с Орнеллой становилось все интереснее. — Да ты, как я посмотрю, настоящий мастер интриг. Теперь начинаю понимать, зачем мужчинам вроде Лоренцо нужна смекалистая жена, которая вечно суёт нос туда, куда не надо. — Именно, — мурлыкнула Орнелла, будто комплимент был ей по праву рождения. А потом Амен чуть склонил голову. — И что по твоей цене? Теперь улыбка с ее лица исчезла. — Защита моей племянницы. Мне нужно, чтобы ты позволил ей развестись с мусором по имени Маркуш и установил ей защиту. Амен засмеялся. Охереть. У этой женщины правда напрочь отсутствовали тормоза. — Ты забыла, что Маркуш моей кузен или тебе абсолютно плевать на эту маленькую деталь? То есть хочешь, чтобы я позволил развестись с моим блять кузеном? Да ты, Орнелла, не интриганка, а любительница кровавых игр. Развод считался позором. Для развода нужны были очень веские причины. А тот факт, что Маркуш тоже был Вальдеком в конце концов, делало ситуацию абсолютно дерьмовой и запрос Орнеллы весьма опасным. — Моя племянница устала быть женой бесполезного мужчины, — произнесла она уже без улыбки. — А я устала смотреть, как она тонет рядом с ним. У неё нет ни матери, ни отца, которые могли бы её защитить. Значит, это делаю я. Ты дашь ей выход. — Трахается с другим, да? — усмехнулся Амен. — Ты должна быть со мной честна на этом. — Есть такое, — спокойно подтвердила его догадку Орнелла. Амен вздохнул. Он еще даже не успел задницей почувствовать нормально кресло за круглым столом, а Орнелла Рицци умудрилась запросить у него влияние. — А если откажусь? Орнелла посмотрела на него спокойно и пожала плечами. — Тогда останешься наедине со своей одержимостью, Амен. А Эва — не та девочка, к которой подходят без карты. Будешь просто стоять в стороне и смотреть, как это прекрасное дитя будет насиловать пятидесятилетний Аскари. Грубо и без лишней поэзии. У Амена дёрнулась щека. — Ты и твои блядские слова, Орнелла… Рука дёрнулась к её шее почти сама. Пальцы уже были готовы сомкнуться. Уже чувствовали под собой тонкую кожу, жемчуг, пульс. Но замерли в последний момент. Орнелла даже не отшатнулась. Только улыбнулась почти ласково. — Причём здесь я? — мягко спросила она. — Это её глупая головка и глупость Марии, которая не смогла вовремя образумить дочь. Я, между прочим, пыталась подложить ей Тизиана. Хороший, сильный, свой. Но вместо этого девочка умудрилась разозлить твоего дядю своим длинным языком. Уж не знаю, что именно она ему там наговорила, вместо того, чтобы молча принять не самую плохую участь. Амен медленно убрал руку. — Эва просто безрассудно смелая. — Ммм, — Орнелла прищурилась, — и тебе, значит, очень захотелось вбить в нее свой большой… рассудок? Её ладонь играючи скользнула по его бицепсу. — Бедненький мой… Амен смотрел на неё сверху вниз с таким выражением лица, будто ещё не решил, придушить её или продолжить разговор. Орнелла же только усмехнулась и добила: — Приходи завтра к нам. Я подберу для тебя хорошеньких брюнеток. Таких, что утомят тебя до потери сознания. Может, после этого ты наконец перестанешь смотреть на чужих невест и проблемных девочек как голодный зверь. Амен щелчком отбросил окурок и вдавил его носком туфли в камень. — Тогда подготовь самых искусных. И самых смелых, — произнёс он, не глядя на женщину. — Потому что завтра я за себя не отвечаю. Орнелла тихо рассмеялась с таким удовольствием, будто добилась своего и будто ей подали именно то блюдо, на которое она и рассчитывала. — Мужчина, одержимый женщиной… — протянула она, снова скользнув ладонью по его плечу. — Что может быть вкуснее? Это всегда пахнет либо роскошью, либо кровью. Может, мне завтра тоже присоединиться? Амен хмыкнул, посмотрев на её шаловливую руку, которую Лоренцо мог бы моментально сломать, если бы был достаточно ревнивым мужчиной. — Присоединись, если не боишься Лоренцо. Орнелла только улыбнулась шире, будто даже не испугалась такого заявления. Амен сделал шаг в сторону, отрезая этим движением и разговор, и её руку на своём плече. — Я сообщу тебе о нашей сделке. Сказано это было почти сухо. Но Орнелле хватило и этого. Она уже поняла главное: рыбина заглотила крючок. Крупная и злая до дрожи в руках. И теперь оставалось только аккуратно тянуть леску, не давая ей сорваться раньше времени. — Буду ждать, дорогой, — мягко ответила она. Амен даже не обернулся. Потому что если бы ещё хоть на секунду задержался рядом с этой женщиной, она бы, чего доброго, учуяла не только его злость и одержимость, но и то, до какой степени имя Эвы уже успело въесться ему под кожу. А этого он не собирался позволять никому. Ни Орнелле. Ни дяде. Ни самому себе. *** Эва уже в четвёртый раз плеснула в лицо ледяной водой, но ни черта не помогало. В груди разливалось странное, больное тепло, а живот скручивало так, будто её вот-вот вывернет прямо в раковину всем, что она успела проглотить на этом проклятом посвящении. Дрожь шла по телу волнами каждый раз, стоило только вспомнить его прикосновение, его голос, его взгляд. Его чёртов взгляд. Не то чтобы она не слышала комплиментов, слышала и много. Но вот так — никогда. Так обычно молитвы читают. Так обычно на картины в галереях смотрят. Долго, жадно. Так обычно смотрят на то, что хотят забрать себе. Перед глазами то и дело стояли два ледника. Тело даже запомнило жар. Ее начало трясти. Какая-то абсолютно необъяснимая паника поднималась из глубины груди и вылилась в частые, судорожные вдохи. Эва вцепилась пальцами в раковину так, что побелели костяшки. Она тащила это состояние на себе всю дорогу домой. Сидела в машине, делая вид, что у неё просто скрутило желудок, лишь бы никто не лез со своими вопросами и не заставлял участвовать в обсуждении церемонии. Она словно удерживала рвоту во рту и выплеснула эти эмоции, стоило только забежать в спальню. Платье даже давило, а потому она стянула его, бросила на пол и теперь стояла перед зеркалом в белье, с мокрым лицом и бешено колотящимся сердцем… Один вдох. Второй. Третий. И в следующую секунду лёгкие скрутило спазмом, а по щекам потекли слёзы. — Нет, — зло выдохнула она, быстро стирая их ладонями и только сильнее размазывая тушь. — Нет. Нет, блять. Она понятия не имела, из-за чего плачет. Что ее так расстроило или скорее напугало? Он? То, как всё это отозвалось внутри? Где-то очень глубоко, там, куда она предпочитала не заглядывать даже мысленно, Эва уже знала ответ. Её напугал не Амен. Её напугало то, что творилось с ней самой рядом с ним. Та буря, которую он в ней поднял билась и рвалась наружу. Дикая, совершенно незнакомая. Она никогда раньше такого не чувствовала. Никогда. И именно поэтому сейчас эта дрянь вырывалась наружу слезами, как будто тело само не знало, куда девать это безумие. Эва схватилась за альбатроса на шее и сжала его в кулаке. — Ты дитя свободы, Эва, — прошептала она хрипло. — Ты дитя свободы. Слова бабушки. Последние слова, которые та сказала ей тогда, вкладывая в руки документы на дом в Мадриде. Только ей одной и по наступлении совершеннолетия. Словно всё давно было продумано этой умной женщиной на два шага вперед. Словно бабушка заранее знала, что Эве однажды понадобится место, куда она захочет сбежать, и в этот момент ей нужно будет как минимум быть финансово свободной. И ей непременно понадобится уверенность, что ей есть куда бежать на законном основании. Была ли это благодарность за те четыре года, что Эва провела рядом с ней? За то, что ухаживала? Смешно, ведь Эве всегда казалось, что всё было наоборот — это бабушка спасала её тогда. Все четыре года в маленькой деревушке Испании — Посуэло-де-Аларкон, лучший промежуток жизни Эвы. Каждый вечер бабушка рассказывала ей что-то интересное и сглаживала ее боль своими историями, своими разговорами, своей несбывшейся мечтой стать человеком правосудия, которым она так и не стала, потому что её тоже когда-то просто выдали замуж за дедушку. Назир почти был уверен, что «сказки» его матери въелись в мозг дочери и негативно повлияли на формирование ее личности. А Эва была уверена, что те четыре года судьба дала ей, чтобы показать правильный путь, а потому наставления бабушки она запоминала с особым трепетом. Эва громко выдохнула. Потом еще один раз. Она умыла лицо и заставила себя успокоиться. Не в ее характере было так истерить. Но стоило успокоиться, как все слова Амена снова возрождались в голове. Каждое воспоминание о нем, заставляло девичье сердце как-то странно сжиматься. Красивая. И дикая. Никто тебя Тизиану не отдаст. И хуже всего — она даже запомнила, как от него пахло. Какого чёрта вообще? Тяжёлый мужской парфюм. Не противный, а просто чистый, густой, въедливый. Из тех запахов, что цепляются за память и потом мерещатся рядом, даже когда человека давно нет. Чисто тяжелый и чисто мужской. Такой обычно привыкание вызывает. И вот у Эвы непонятно что вызвал, раз глаза снова наполнялись слезами. — Что за чертовщина, — зло прошипела она в пустоту. — Прекрати. Прекрати, пожалуйста. Эва, прекрати! Тишину ванной заполнил ее яростный тон самой себе и потом она ударила себя по щекам. Не помогало. В зеркале взгляд зацепился за любимые пряди по бокам лица. За тонкие косички. И память тут же, как последняя тварь, подкинула именно то, что не нужно было подкидывать: его пальцы в её волосах. Его лёгкое прикосновение, которое выглядело как издевательство, ведь он показывал ей, что может ее касаться. Эву передернуло. Волосы будто до сих пор хранили его касание, и вот это как раз стало последней каплей. Она вдруг так отчетливо почувствовала его запах рядом. Рука резко потянулась к ящику шкафа и Эва вытащила оттуда ножницы. Она даже не моргнула, просто схватила одну из косичек и яростным движением срезала её ровно с того места, где, как ей казалось, оставалось прикосновение Амена. Щёлк. Волосы упали в раковину. Коса теперь едва доставала до челюсти. Эва застыла, тяжело дыша, ножницы всё ещё были в руке. И вдруг… стало легче. Совсем немного. Будто что-то наконец отпустило грудь и дало сделать нормальный вдох впервые за весь вечер. Шелковые ленты она сорвала следом и швырнула в мусорку, а потом долго терла кожу мочалкой под душем, смывая с себя запах, даже если он был фантомным. Его.