8. По закону Кольца

Амен поправил чёрный пиджак поверх такой же рубашки и раздражённо провёл пальцами по вороту. Галстуков он почти никогда не носил, но сегодня что-то и без него давило на горло. Блядское волнение. То самое, которого он не чувствовал, даже когда спускал курок и заранее знал, что через секунду человек напротив перестанет существовать. — Волнуешься? — усмехнулся Томаш, наблюдая за племянником. — Ну, я собираюсь сделать то, чего в жизни ещё не делал, — хохотнул Амен. Он достал пачку сигарет и поджёг одну, задержав пламя зажигалки у кончика чуть дольше необходимого. Сейчас было самое время рассказать дяде о Ланмеях. — Кстати, — произнёс он, выпуская дым. — Я заключил сделку с Ланмеями. Получил доступ к их азиатскому рынку и покупателям в обмен на поставки оружия и ограниченную подготовку их людей. Лицо Томаша вытянулось. Несколько секунд он просто смотрел на Амена, будто пытался понять, шутит тот или действительно успел провернуть за спиной у всего дома сделку с самой хитрой частью Кольца. А потом расхохотался, запрокинув голову и сжав свою трость. — Хочу увидеть лицо Назира, когда скажу ему об этом, — выговорил он наконец и похлопал племянника по ноге. — С Ланмеями очень нелегко торговаться. Надеюсь, ты не отдал им слишком много? — Ровно столько, сколько окупится после первых контрактов с их азиатскими покупателями. Томаш посмотрел на него уже иначе. Не как на мальчишку, которому по удаче досталось кресло. В его глазах мелькнула та самая гордость, которую Амен видел в четырнадцать, когда окровавленное тело его отца валялось в коридоре. — Молодец, сынок. Слово отозвалось внутри странно, ведь никто не называл его так. Не с такой интонацией, в которой на несколько коротких секунд слышалось почти отцовское одобрение. Но Амен прекрасно понимал цену этой теплоты. — Хочешь моей милости за это? — продолжил Томаш. — Она у тебя уже есть. Амен усмехнулся и стряхнул пепел в окно. — Да уж, сегодня она мне понадобится. — Получишь, — без раздумий ответил Томаш. — Всё от меня получишь. Уголок губ Амена едва заметно дёрнулся. Именно это ему и было нужно. *** Рицци приехали раньше Вальдеков. Машина остановилась у парадного входа, и Орнелла первой выплыла (да-да, именно выплыла) из салона в длинном тёмно-винном платье, тяжёлом жемчуге и с помадой винного цвета. За ней вышел Лоренцо, спокойный и безупречный, как всегда. Мария бросилась встречать гостей, Дия поспешила следом, а Эва осталась чуть в стороне. Не то чтобы она прям презирала Орнеллу, просто не видела смысла толкаться ради объятий женщины, которая с одинаковым удовольствием могла и крестить ребёнка, и продать его замужество за правильный политический союз. Орнелла расцеловала Марию, похвалила Дию, внимательно осмотрела её светлое платье и только потом перевела взгляд на Эву. Взгляд задержался с начала на коротком чёрном платье, затем на тонких косичках. Орнелла медленно улыбнулась. — Ну наконец-то, — протянула она. — Мэри, дорогая, я уже думала, ты решила навсегда хоронить такую красоту под приличными платьями. — Мне тоже приятно тебя видеть, тётя Орнелла, — сухо сказала Эва. — Вот видишь, Мэри? — Орнелла даже не обиделась. — У девочки прекрасные манеры. Просто очень глубоко спрятаны. — Настолько глубоко, что даже я их не нахожу, — отозвалась Эва. Мария бросила на дочь предупреждающий взгляд, но Орнелла лишь подошла ближе и чуть склонила голову, рассматривая Эву с тем откровенным интересом, с каким обычно оценивают дорогую вещь перед торгами. — Чёрный тебе идёт. — Спасибо. Я старалась выглядеть так, будто заранее скорблю по этому вечеру, ведь вы отдаете мою сестру в руки отцеубийцы. — Осторожнее, дорогая, иногда мужчины принимают траур за вызов. На секунду Эва замолчала. Орнелла заметила это и улыбнулась ещё мягче. — Не напрягайся так. Я не собираюсь тебя сегодня продавать. По крайней мере не первой. — Как великодушно. — Я вообще бываю великодушной. Сегодня как раз из тех дней. — Думаю, мне стоит бояться, — хмыкнула Эва. Орнелла еще раз окинула Эву взглядом. Да, весьма подходит под категорию девушек, из-за которых разумные мужчины могут принимать неразумные решения. Она протянула руку и, не спрашивая разрешения, поправила тонкую бретельку на её плече. Жест вышел почти материнским, если бы не цепкий и хитрый взгляд. — Тебе стоит начать думать, Эвтида. Бояться уж слишком простое занятие для такой девочки, как ты. — А ты, значит, наконец решила дать мне совет крёстной? — Нет. Советы крёстных обычно бесполезны. Я даю тебе совет как Орнелла Рицци, которая вышла замуж в двадцать и живет как у Христа за пазухой. Эва чуть подняла подбородок. — И какой же совет? Орнелла улыбнулась, глядя куда-то за её плечо, туда, где дорога к дому уже ждала других гостей. — Если ты умная девочка, то используешь сегодняшний вечер по жизни с умом. Эва почувствовала, как внутри что-то неприятно дёрнулось. — Ты говоришь загадками. Очень утомительно, тетя Орнелла. — Нет, дорогая. Я говорю максимально прямо. Просто ты…не желаешь понимать. — Может, мне просто неинтересно…это всё. — Конечно, — мягко согласилась Орнелла. — Всем нам когда-то было неинтересно ровно до той минуты, пока интерес других не начинал решать нашу судьбу. Эва изменилась в лице. Внутренности сковал какой-то ужас, волнение и какой-то абсолютно непонятный коктейль чувств. Вот поэтому она не очень любила Орнеллу — она умела поставить людей в такое положение, где вроде бы не нагрубила и не сказала ничего дельного, но отчего -то становится не по себе в собственном теле. Как истинная змея, шепчущая заговор. Орнелла отстранилась, снова став лёгкой и светской. — У тебя чудесные дочери, Мэри, — сказала она уже громче. — Одна выглядит так, будто готова стать женой. Вторая — так, будто готова сорвать свадьбу, поджечь дом и всё равно обвинить в этом мужчин. — Орнелла! — возмутилась Мария. — Что? — та рассмеялась. — Я же сказала, чудесные. Эва осталась на месте, пытаясь понять, была ли это очередная дурацкая шутка или предупреждение. Но долго размышлять ей не позволили: со стороны ворот донёсся шум подъезжающей машины. Вальдеки. Мария моментально забыла обо всём остальном. Она поспешно поправила сначала локон у лица Дии, затем повернулась к Эве и недовольно поджала губы. — Опять заплела эти косички. Они заставляют тебя выглядеть по-детски. — Мама, она полторы недели назад стала совершеннолетней, — тут же вмешался Кайелетт, услышав материнское замечание. — По меркам Кольца, Кайелетт, она была готова к семейной жизни с шестнадцати. Эве хотелось сказать, что по меркам нормальных людей, всех в Кольце нужно бы засадить за педофилию, а уж потом за все остальные грехи. Но она сдержалась. — Всё, пожалуйста, хватит, — шикнула Дия, бросив тревожный взгляд на машину, которая уже приближалась к дому. — Мама, я буду подавать кофе? — Всё как принято, дочка. Дия кивнула, и Мария буквально засветилась, глядя на неё. Правильная дочь. Правильная будущая невеста. Правильные вопросы. Эва покосилась на брата. — «Мама, я буду подавать кофе?» — пискляво передразнила она сестру. Кай лишь тихо засмеялся и щёлкнул её по носу. — Если бы сегодня пришли сватать тебя, — прошептал Кайелетт, — я бы первым посоветовал им не совершать такую катастрофическую ошибку, — совершенно серьёзно произнёс он, поправляя ворот рубашки. — Я бы тебя поддержала, — улыбнулась Эва. Потом посмотрела на открывающиеся ворота и добавила чуть тише: — Как хорошо, что такого тебе никогда не увидеть. Она показала брату язык и поспешила вниз, не заметив, как его улыбка на мгновение погасла. Кай смотрел ей вслед и думал только об одном. Если всё пройдёт по их маленькому ужасному плану, действительно не увидит. Эва стояла чуть позади Дии и чувствовала, как что-то неприятно ёкает в груди, когда чёрная машина Вальдеков плавно остановилась у крыльца. Она заставила себя вдохнуть ровно. Заглушила это дурацкое движение внутри, уговорила, приказала, почти физически схватила себя за горло изнутри и заставила всё там заледенеть. Не реагировать. Не смотреть слишком долго. Не выдавать ни одного лишнего удара сердца, когда дверца открылась и Амен вышел первым. Он был во всём чёрном: чёрный пиджак, чёрная рубашка, чёрные брюки. Только в нагрудном кармане пиджака виднелся шёлковый красный платок, как единственное напоминание о том, что этот мужчина приехал не на поле боя. Хотя, если подумать, разница была не такой уж большой. Он поздоровался с Назиром, коротко обнял его, обменялся рукопожатием с Каем, всё воспитанно и правильно. Всё так, как должен был делать мужчина, приехавший просить руку старшей дочери. А потом он увидел Эву. И весь этот выверенный, прилизанный спектакль на секунду дал трещину. Эти её косички у висков, из-за которых она выглядела почти невинной, если не знать, сколько яда у неё на языке. Взгляд скользнул по ее чёрному платью. Слишком короткое. Тонкие бретели на плечах так соблазнительно напрашивались, что пальцы сами собой сжались в кулаки — хотелось зацепить их одним движением, стянуть вниз, медленно, чувствуя, как дрожит её кожа под его прикосновением. Открытая спина пряталась под волосами, но недостаточно. Недостаточно этого, Эва, чтобы спрятаться от меня. Его взгляд зацепился за тонкую цепочку с альбатросом у основания её шеи, её символ свободы, которую она так отчаянно пыталась сохранить. А он хотел сорвать его зубами. Чёрное платье сидело на ней так, будто кто-то очень злой решил проверить самообладание Амена Вальдека перед всем домом Эль Кассаров. Оно обтягивало ее тонкую талию, подчёркивало бёдра, едва прикрывало то, что должно было быть спрятано от чужих глаз. От его глаз. Внутри Амена что-то тёмное, первобытное, голодное сжалось тугим узлом. Не ревность. Нет. Это было гораздо глубже, грязнее, жарче. Он хотел накинуть на неё свой пиджак, чтобы никто больше не смел смотреть. И в ту же секунду хотел сорвать это проклятое платье к чёртовой матери, прижать её к ближайшей стене и войти в неё так глубоко, чтобы она забыла, как дышать. Да. Захотелось так, что стало почти стыдно. Не перед ними — плевать он хотел на них всех. Перед самим собой. Он должен был приехать сюда с единственной правильной целью, а его первым настоящим желанием было схватить младшую Эль Кассар за локоть, увести с этого крыльца, захлопнуть за ними любую ближайшую дверь и объяснить ей, — медленно, подробно, жёстко, — почему нельзя выходить к чужим мужчинам в таком платье. Чужим. Само слово взбесило. Он ещё не имел на неё никаких прав, но уже ненавидел каждого, кто мог посмотреть. Тизиана, допустим, слугу у двери… Да даже Кая, который стоял рядом с сестрой слишком спокойно, будто привык и не понимал, что за такое платье мужчина либо молится, либо грешит. Третьего не дано. Жар. Голод. Ярость. Нежность, смешанная с желанием сломать. Амен хотел её всю, такую злую, колючую, огненную. Хотел, чтобы она царапалась, кусалась, ненавидела его… а потом всё равно выгибалась ему навстречу, шепча его имя дрожащим, сломанным голосом. Эва, конечно, заметила его тёмный взгляд. Не весь, разумеется, она все же не представляла глубину. Нет, девочка, ты ведь не представляешь что с ним творишь. Не видишь и то, как в нём хрустнуло самообладание. Но заметила достаточно, чтобы чуть вскинуть подбородок и посмотреть на него с этим своим выражением: я презираю тебя, сектантский ублюдок, а потому не смотри на меня так. Сука. Он едва не улыбнулся. За Аменом вышли Томаш и Тизиан. Последний направился к багажнику, а Амен заставил себя отвернуться и помог ему вытащить три огромных букета алых роз. В каждом было не меньше сотни. Оружие массового поражения для женских сердец не иначе. Розы пахли так густо, что воздух у крыльца сразу стал очень цветочным. Такие розы не дарили просто так, это был именно громкий жест Вальдеков, красивое доказательство того, что они умеют приходить в дом не с пустыми руками, а с таким размахом, чтобы потом об этом говорили даже слуги. Хотя… слуги будут говорить и без того. — Какой показушник, господи, — фыркнул Кайелетт рядом. Эва не удержалась и усмехнулась. — Ну слава богу, не я это сказала. — Замолчите оба, — прошипела Дия, но голос у неё дрогнул от восторга. Она вцепилась в руку матери и почти сияла. — Мама, ты только посмотри на эти букеты. Словно Дия в жизни не видела цветов. Конечно, видела. В их доме цветы появлялись чаще, чем некоторые родственники. Но эти были для нее другими — их принесли ей, её матери, её сестре. От мужчины, который сегодня должен был попросить её руки. Слуги тут же выступили вперёд, чтобы принять букеты, но Дия всё равно успела коснуться пальцами лепестков, будто проверяла, настоящие ли они. Мария, разумеется, светилась так, словно эти розы уже были не цветами, а внуками. Эва закатила глаза, но Амен увидел, как она всё-таки посмотрела на цветы. Как на секунду вдохнула и её лицо, злое и колючее, вдруг стало мягче на один проклятый миг. В ней проявилась самая обычная девушка, которая любит цветы… как любые обычные девушки. Значит, розы. Он запомнил. Кай наклонился к ней чуть ближе. — Твои любимые, кстати. — Уже нет, — фыркнула она. Ложь. Кай усмехнулся, но спорить не стал. Слуги забрали букеты, и Амен подошёл к женщинам. Он взял руку Дии и коснулся губами пальцев с безупречной почтительностью. Она была такая правильная, светлая, взволнованная, что Амену чуть было не захотелось погладить ее по голове. Такая и в постели будет послушной, принимающей любую ненасытность. Он поцеловал её руку спокойно, даже почти нежно. Так, как от него ждали, и, пожалуй, как подходило Дие. А потом очередь дошла до Эвы, и она протянула руку не сразу. Сначала посмотрела на него так, будто подавала не ладонь, а обвинительное заключение. Потом всё же позволила ему взять свои пальцы. Тёплая кожа. Едва заметное напряжение в запястье. Амен наклонился. В нос его ударило ее цветочно-прохладным парфюмом, и он готов был поклясться, что ничего приятнее в жизни не пробовал. Он мог сделать это быстро и формально, почти не касаясь. Однако не сделал. Его губы легли на её ладонь на долю секунды дольше, чем позволяли приличия. Чтобы почувствовала. Чтобы чёртова Эва Эль Кассар почувствовала. Чтобы точно этот маленький, почти невинный поцелуй стал грязнее любого прикосновения под столом. Она сопротивлялась даже этому маленькому жесту. Всем своим телом сопротивлялась. Всем этим дрожащим упрямством, которое хотелось сжать в ладони и проверить, сколько ещё нужно нажима, чтобы это гордое сопротивление наконец треснуло и разлетелось на осколки у его ног. И у него получилось, ведь Эву будто ударило током. Он увидел это по тому, как дрогнули её пальцы, как сбилось дыхание, как она почти дёрнула руку назад, но удержалась из чистой гордости и потому, что это выглядело бы странно. Хорошая девочка. От этой мысли внутри Амена стало совсем темно. Глубоко, низко, первобытно. Темнота разлилась по венам, смешалась с кровью, с желанием, которое уже почти не помещалось в теле. Он поднял глаза, всё ещё не отпуская её руку, и поймал момент: её щёки полыхали предательским румянцем. Глаза блестели от злости, стыда и чего-то ещё — того самого, что она сама себе не хотела признавать. Маленькая. Такая маленькая в своей ярости. И это было для него самым сладким признанием. Если Кольцо действительно любит порядок, то сегодня оно выбрало самый издевательский способ напомнить ему: всё правильное в его жизни всегда будет стоять рядом с тем, что он хочет на самом деле. Он ничего не сказал, ничего не сделал такого, за что можно было бы вцепиться и обвинить его при всех, и тем не менее Эва почему-то чувствовала себя отвратительно. Будто ее с головой окунули в какие-то незнакомые ей чувства. А он смотрел на нее спокойно и так, будто прекрасно понимал, что творится у неё под кожей от этого жалкого, старомодного поцелуя руки. Когда Амен отпустил, Эва тут же убрала ладонь к себе, будто на коже мог остаться след, и сцепила пальцы перед собой. Бред. Щёки горели. Кожа на ладони, там, где коснулись его губы, пульсировала, как будто он всё ещё касался её. Это была не просто вежливость. Это было намеренно, собственнически. Эва глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, но воздух всё равно пах им — дорогим парфюмом, цветами, которые он принес, и чем-то опасно мужским. Проклятый Вальдек. Она ненавидела его. Дом Эль Кассаров уже светился вечерним золотом. На террасе горели низкие ночные фонари, расставленные вдоль каменных перил и между кадками с апельсиновыми деревьями. Их тёплый свет ложился на белую скатерть, стекло бокалов и серебро приборов. В саду пахло жасмином и влажной после полива землёй. Где-то тихо шумел фонтан. Над столом висели тонкие гирлянды света, а за ними небо уже окрашивалось закатом. Назир занял место во главе стола, как хозяин дома. Томаш сел ближе к нему, на стороне Вальдеков. Мария усадила Дию рядом с Аменом — так правильно и показательно. Напротив них оказались Орнелла, Эва и Тизиан, будто воздух этого вечера и без этого не был раскален до предела. Кайелетт сел во второй главе стола, напротив отца, как подобало наследнику. Слуги начали подавать закуски. Всё выглядело дорого, красиво, в стиле Эль Кассаров и в стиле повода этого ужина. Вот только Дия почти не ела. Она сидела рядом с Аменом, светлая, взволнованная, правильная, то касаясь салфетки, то края бокала, то собственной юбки. Мария время от времени наклонялась к ней и что-то шептала: поправляла осанку, улыбку. Готовила дочь к роли, которую сама считала вершиной женского счастья. Эве от этого становилось еще более тошно и жаль сестру. Дию делали несчастной, но сама она этого не осознавала, так считала Эва. А взгляд Амена, сука, даже если контролировать его идеально, все равно да ускользал к Эве. Она была слишком близко к Тизиану, и этого было достаточно, чтобы весь вечер стал для Амена издевательством. Мужчины вокруг обсуждали новый проект Назира у побережья. Потом Томаш упомянул Ланмеев, Назир чуть изменился в лице, Кайелетт во главе стола напротив отца заметил это сразу, но Амену не было дела до этого. Он смотрел на её пальцы. На тонкую линию запястья. На голую кожу плеча, которую платье оставило открытой. Не для него конечно. Конечно нет. В Эве ничего не было для него, и было всё одновременно. Он смотрел на её шею, на рот, который должен был сейчас говорить какую-нибудь ядовитую ерунду, а вместо этого молчал и делал его голод только хуже. Она потянулась к бокалу с водой, заставляя себя смотреть на Дию. Но взгляд всё равно сорвался к нему. И столкнулся с его. Амен даже не сделал вид, что его поймали случайно, а просто продолжал смотреть. И делал он это так спокойно и почти неприлично, будто имел право смотреть через весь стол на младшую дочь Эль Кассаров. Словно светлое платье Дии рядом с ним было формальностью, а настоящее искушение сидело напротив, в чёрном, дикое и такое, черт возьми, красивое. Эва первой отвела глаза. Рядом сидевшая Орнелла все это считывала, а потому поднесла бокал к губам, сделала маленький глоток вина и посмотрела на Амена. У нее появилась едва заметная улыбка на лице. — Инжир попробуй, — негромко сказала она Эве. Эва нахмурилась. — Что? — Инжир с мёдом. Говорят, помогает, когда во рту становится слишком горько. — Тетя Орнелла, ты всегда говоришь так, будто сама себя слушаешь и восхищаешься? — Почти всегда, — спокойно ответила Орнелла. — Но сейчас я говорю так, чтобы твой умный мозг понял, что я на самом деле имею в виду. — И что же ты имеешь в виду? Мой умный мозг понимает лишь законы этой страны, а не мафиозные интриги. Орнелла аккуратно положила вилку на край тарелки и тихо засмеялась. Ей даже нравилось вести диалоги с Эвой, она не была похожа на других наследниц Кольца. — Иногда самое опасное за столом, Эва, не разговоры мужчин. А то, куда они смотрят, пока разговаривают, моя дорогая девочка. Эва сжала салфетку пальцами. — Мне всё равно, куда они смотрят. — Конечно. — Правда всё равно. — Я не спорю. Это было хуже любого спора. Эва ненавидела, когда ей не верили так вежливо. Орнелла снова взяла бокал, а Амен уже слушал Назира, чуть склонив голову, будто всё его внимание принадлежало их разговору. Кайелетт, сидевший во главе стола, замечал намного больше, чем показывал. И в отличие от Орнеллы совсем не улыбался. Когда слуги начали убирать тарелки перед десертом, на террасе на несколько минут поднялась удобная суета. Амен поднялся первым. Он отложил салфетку, коротко извинился и достал сигареты, а потом кивнул Тизиану, мол, пошли вместе. Но вместо Тизиана, конечно же, поднялась Орнелла. — Продолжайте, я покурю с твоим боссом, — хохотнула Орнелла, кинув свое «продолжайте» Эве с Тизианом, будто у них вообще был какой-то диалог. Было лишь вежливое от Тизиана «тебе что-нибудь подать?» и вежливое от Эвы «нет, спасибо». На этом всё. Амену лишь нужно было хоть на минуту отойти от стола, где рядом сидела правильная будущая невеста, а напротив — неправильная девчонка в чёрном платье, которое уже полвечера доводило его до состояния, в котором мужчины обычно либо делают глупости, либо начинают войну. И второе зачастую означало первое. Он вышел к саду, и прохладный вечерний воздух ударил в лицо. Пахло мокрой зеленью, жасмином и чем-то сладким с кухни. Он достал сигареты, щёлкнул зажигалкой и затянулся так глубоко, будто дым мог выскрести из груди Эву Эль Кассар вместе с её чёртовым платьем. Не помогло. Разумеется, не помогло. Внизу живота тянуло тяжело, горячо, почти болезненно. Член напрягся, наливаясь тяжёлой, злой кровью, и Амен тихо выругался сквозь зубы, выдыхая дым в темноту. Ему хотелось остыть. Очень смешно. Эва сидела за столом напротив, и Амен весь вечер ловил каждый её звук так, будто был не мужчиной, а какой-то блядской болезнью, реагирующей на один раздражитель. Когда Тизиан один раз наклонился к ней, у него свело челюсть. Когда она тянулась за бокалом, он видел тонкое запястье и представлял, как легко обхватит его одной ладонью, прижимая её руку к кровати. Когда она сердито прикусывала губу после очередной «шуточки» Орнеллы, ему хотелось впиться в эту губу самому. Жёстко. До крови. До стона. Он даже не помнил, спрашивала ли Дия его о чем-нибудь. Хватит. Хватит быть такой, Эва. Хватит сидеть с этим невинным выражением лица, будто не понимаешь, что делаешь с мужским рассудком. Хватит смотреть на него так, будто он грязь под её каблуком, когда именно её взгляд весь вечер пачкал его мысли грязнее любой похоти. Она была младшей дочерью Назира, а значит девочкой, которую следовало либо не замечать, либо использовать как пешку в чужой игре. Не более. А стала чем-то, что засело под кожей. Амен прислонился плечом к колонне и прикрыл глаза на секунду. В этом и была вся мерзость. Дию он мог бы взять правильно, спокойно. Она была создана для их мира — мягкая, послушная, с тем светлым, трепетным взглядом, который мужчины вроде его дяди называли женской добродетелью. Она смотрела на него с надеждой, с уважением, с тихой готовностью стать хорошей женой и рожать наследников, столько, сколько он прикажет. А Эва смотрела так, будто уже знала все его грехи… и всё равно была готова добавить к ним самый большой — саму себя. Сука. Сука. Он не должен был хотеть её. Не так уж точно, ведь он не какой-то ублюдошный тинейджер. Не с этим почти животным, тёмным голодом. Не с этой злой, жаркой фантазией стереть с её лица эту насмешку не страхом, а чем-то гораздо хуже. Тем, от чего она сама перестанет понимать — ненавидит она его или уже тянется ближе, выгибаясь ему навстречу. Он хотел, чтобы она сопротивлялась. Чтобы царапалась, кусалась, шипела ему в лицо самые грязные слова. Чтобы вырывалась… а потом всё равно сдалась с дрожащим, сломанным стоном. Именно это сводило его с ума сильнее любой покорности. Может, она была права? Может, он действительно больной? Дия была обещанием мира. Эва была войной. Смешно. Все мысли его были почти блядски поэтичны. Он всю жизнь умел ждать, умел молчать. Он умел улыбаться человеку за ужином, если через час собирался приказать выкопать ему могилу — в прямом смысле этого слова. А теперь стоял в саду дома Эль Кассаров и курил вторую сигарету подряд, потому что какая-то девчонка в коротком чёрном платье посмотрела на него так, будто хотела убить. Он услышал за спиной лёгкие шаги и не обернулся сразу, потому что приторный запах парфюма Рицци шел впереди неё. Орнелла остановилась рядом с ним и протянула руку, даже не попросив. Амен молча вложил ей одну сигарету между пальцев и поднёс зажигалку. Пламя на секунду осветило её лицо снизу: жемчуг, красные губы, тонкие морщинки у глаз и этот проклятый сканирующий взгляд. Она затянулась. — Может, перестанешь есть девчонку глазами за столом? — произнесла она, выпуская дым в сторону сада. — Это уже даже неприлично. Амен лишь улыбнулся. — Не понимаю, о чём ты. Орнелла тихо рассмеялась. — Вот за это я люблю мужчин Кольца. Можете вытащить человека из багажника, пристрелить посреди склада и даже не моргнуть, но стоит женщине сказать вам, что вы пялитесь, как голодный мальчишка, сразу становитесь невинными католическими сиротами. Он выпустил дым и посмотрел на неё. — Вообще-то я и есть католик и сирота, если ты забыла. — Боже, Амен, — Орнелла рассмеялась этой «шутке» и покачала головой. — Просто скажи, что сегодня ты не собираешься делать глупости? Ты ведь знаешь, что все за столом ждут твоего слова? — А я думал, ты хочешь сделку со мной, — усмехнулся Амен. — Сделку я хочу, но я также знаю, что менять положение на шахматной доске довольно опасно. — Осторожнее, Орнелла. Ещё подумаю, что ты пришла сюда читать мне мораль, — он посмотрел на нее. — Боже упаси. Я никогда не читаю мораль красивым мужчинам. Это портит им настроение и редко приносит пользу. — Почему-то я готов поспорить, что не часто Рицци называет кого-то красивым. Я даже…польщен, что ли. Он тихо рассмеялся. Орнелла улыбнулась тоже, но взгляд у неё остался внимательным. — Иногда мужчина думает, будто смотрит туда, куда хочет. А на самом деле уже смотрит туда, где проиграет. Он молчал несколько секунд, чувствуя, как внутри снова поднимается раздражение. Ведь правда всегда раздражала сильнее, когда её произносили чужим ртом. — Я не проигрываю. — Все так говорят до первой женщины, ради которой начинают принимать решения не головой. Амен затушил сигарету так резко, что пепел рассыпался по краю мрамора. В это время Эва выходила в сторону кухни. — Эва, — окликнула ее Орнелла, — дорогая, подойди к нам. Амен тут же посмотрел на нее тем самым взглядом хищника. — Что ты блять делаешь? — процедил он одними губами. Орнелла лишь едва заметно усмехнулась и ответила в тон, почти ласково: — Тише, чего разволновался? На её лице уже расцвела театральная, идеальная улыбка. Эва вздохнула тяжело, но всё же нехотя пошла к ним. Каждый шаг давался ей с видимым усилием, будто она шла на казнь. Ничего хорошего от этого дуэта она явно не ждала. — Тётя Орнелла, давай по-быстрому. Мама просила помочь Дие. — Какая ты грубая иногда, — пропела Орнелла с притворной обидой, — но ладно, я тебя люблю, поэтому пропущу это мимо ушей. Амен, ты знал, что я крестила Эву, когда ей было пять лет? Слегка запоздало, правда. Орнелла никогда ничего не говорила просто так. Каждое слово было рассчитано. Она показывала ему свою власть в этой семье, дразнила его, словами будто запрещала, а глазами и интонацией — толкала глубже в их сделку. — Не знал, — Амен слегка улыбнулся, но взгляд его остался тяжёлым, прикованным к Эве. — Готов поспорить, она тогда тоже вырывалась изо всех сил. Эва фыркнула. — Жалко, что меня тогда не утопили в святой воде, — съехидничала она. Амен не сдержал низкого, тёмного смешка. — Я не шучу, Вальдек. Он посмотрел на неё серьезно. Она действительно, видимо, редко шутила о смерти. — Моя дорогая девочка с тех пор боится воды, — прощебетала Орнелла. Эва закатила глаза. Естественно Орнелле надо было болтать о таком при Вальдеке. Амен прищурился. Он помнил, как рука Назира взметнулась над её головой, а девчонка даже не пискнула. — Боится чего, прости? — спросил он низко, с опасной мягкостью. — А что? Я не могу чего-то бояться? — тут же защитилась Эва. — Значит, всё-таки существует то, чего ты боишься, — усмехнулся Амен и медленно выпустил дым почти ей в лицо. В этот момент Эва действительно боялась. Боялась того, как хрипло и невыносимо приятно звучит его голос. Боялась того, как быстро и предательски стучит её собственное сердце. Боялась этой тяжёлой, густой волны жара, которая разливалась по телу от одного его взгляда. И всё равно нашла в себе силы огрызнуться: — Разочарован? Амен улыбнулся так медленно и так опасно, что у неё внутри всё пошатнулось. — В тебе? — его голос стал ниже. — Никогда. Эва резко изменилась в лице. Она быстро посмотрела на Орнеллу, испугавшись, что та заметит, почувствует, поймёт. Но крестная лишь наблюдала с привычной ехидной, довольной улыбкой, словно наконец-то началась долгожданная сцена. — А вы спелись, да? — усмехнулась Эва, скрещивая руки на груди так, что ткань платья ещё сильнее обтянула её, и Амену стало почти физически больно это игнорировать. — Что значит «спелись», дорогая? — театрально прощебетала Рицци. С этой девчонкой никогда не бывает скучно, подумал Амен. Эва стояла, вся напряжённая, колючая, прекрасная в своей злости. — Уж не знаю, что вы там замышляете, — бросила она, — но сразу говорю: даже не пытайся меня свести с Вольфом, тётя Орнелла. Не знаю, что ты наговорила моей маме, но это не сработает. Потому что Кай не позволит. Ни ему, ни кому-то другому. При упоминании имени Кайелетта у Амена мгновенно испортилось настроение. Внутри поднялась тёмная, ревнивая волна. — С вашего позволения, пойду за лимонами, — бросила Эва. — На стол надо добавить немного кислоты. Орнелла проводила её прищуренным, задумчивым взглядом. Амен нервно затушил вторую сигарету. — Мы с тобой однажды сядем и поговорим о Кайелетте, — сказал он Орнелле с холодной издёвкой. — И тебе лучше подготовить детальный отчёт. Крёстная. Он покинул сад первым. Когда все вернулись за стол, воздух на террасе уже стал другим. Стоял запах десертов и фруктов. На серебряных подносах появились маленькие пирожные, фисташковые корзинки, шоколадные конфеты ручной работы и башня из макарунов: розовых, кремовых, фисташковых. Мария чуть повернулась к старшей дочери, и Дия сразу поднялась, приняв знак. Как и ранее упоминалось в их доме кофе на таком ужине не просто подавали — им подтверждали воспитание девушки, её готовность к будущему дому. Маленький ритуал, который женщины Кольца выполняли с улыбкой, будто это был экзамен, и который в прошлый раз Эва с треском провалила. Очень скоро Дия вошла с подносом. Она светилась от счастья, что наконец ей довелось сделать то, что она хотела сделать в предыдущий визит Вальдека. Дия была идеальным созданиям Кольца и потому идеальной дочерью, она искренне наслаждалась всеми этими процессами, даже если они кричали патриархатом. На подносе стояли маленькие фарфоровые чашечки с густым, тёмным кофе. Тонкий пар поднимался вверх, обволакивая воздух пряным, праздничным ароматом. Руки Дии чуть дрожали от волнения, когда она направилась сначала к мужской части стола. Мария смотрела на неё с гордостью. Назир — с довольством. Даже Томаш чуть смягчил лицо. Дия сначала подала кофе старшим — всё правильно, всё как положено, с лёгким наклоном головы, с мягкой улыбкой, с этой её почти болезненной нежностью, от которой Эве иногда казалось, что она старше, и хотелось защитить сестру…от непонимания. Потом Дия подошла к Амену. И вот тут весь её маленький ритуал стал личным. Она держала чашку обеими руками, словно передавала ему не кофе, а собственное сердце в фарфоре с золотым ободком. Подняла глаза прямо на него. Тёмные, полные надежды, смущения и того девичьего счастья, которое невозможно сыграть, если его нет. Дия смотрела на Амена так, будто этот вечер уже стал началом их истории. Будто через секунду он возьмёт чашку, коснётся её пальцев и поймёт всё, что должен понять мужчина, пришедший просить её руки. И она настолько сильно была увлечена собственным потенциальным счастьем, что даже не замечала его внимания, направленного на её сестру, а не на неё саму за этот вечер. Амен аккуратно взял кофе, не коснувшись её дольше, чем требовал жест. Он бросил на Дию короткий и вежливый, и этого ей хватило, чтобы вспыхнуть мягким румянцем. Дальше Дия подала кофе Тизиану, и тот решил сыграть свою шутку вновь. — Надеюсь, там нет яда, — произнёс с усмешкой Вольф. Амен посмотрел на него, а потом на Дию, которая тут же округлила глаза. — Конечно, нет, Боже упаси. Только средство против тараканов. А в голове Амена тут же всплыли слова Эвы из прошлого визита. Он еле сдержал тёмную усмешку. Две сестры были настолько разными, что это физически резало по нервам. А потом его взгляд ушёл дальше. К Эве. И всё внутри него мгновенно загорелось. Эва как раз тянулась к макарунам и, казалось, больше ее ничего не волновало. На самом деле, в этот момент ей было не до будущего жениха сестры, потому что перед ней стояла тарелка с десертами и выглядели так, будто их приготовили специально для того, чтобы она не выдержала. А так как Мария Эль Кассар следила за весом дочерей и не позволяла есть много сладкого, стол с гостями был как раз прекрасным прикрытием. Первый она взяла почти прилично. Затем за ним пошел второй и третий. Эва разложила их на маленькой тарелке с таким выражением лица, будто совершала не преступление, а акт самосохранения. Кай заметил и едва заметно усмехнулся. Эва откусила первый макарун и на секунду почти закрыла глаза от удовольствия. Что это за жизнь, если даже сладости ты ешь по расписанию? Не слишком задумываясь, она потянулась за четвёртым прямо с общего блюда. Пальцы уже почти коснулись лимонного, когда Мария, не меняя улыбки, тихо ущипнула её за запястье, полагая, что никто не видит, ведь все заняты Дией. Эва кинула на мать недовольный взгляд, а та продолжала улыбаться гостям так, будто ничего не произошло, только губы едва заметно шевельнулись: — Хватит. Эва опустила руку, а потом вздохнув показательно отправила в рот сладость целиком. Мария медленно закрыла глаза, словно пытаясь спрятаться от надвигающейся катастрофы. И волновалась она не зря. Амен видел всё. Каждое движение этой невозможной девчонки он ловил, как хищник. Сначала она потянулась за сладостями с выражением маленького наглого вора, который точно знает, что закон на его стороне. Потом Мария ущипнула её так быстро, что это заметил бы только тот, кто и без того не сводил с Эвы глаз весь вечер. А потом, как Эва схватила целый макарун и закинула его в рот одним дерзким движением, будто этим могла отомстить. Нелепо. Неприлично. Совершенно неуместно. И почему-то до зубовного скрежета очаровательно. Амен почувствовал, как у него дрогнули губы. Он едва сдержал улыбку. Эва жевала, старательно делая вид, что всё под контролем, хотя её щёки смешно округлились от слишком большого куска. Она опустила взгляд, взяла салфетку… но перед этим успела большим пальцем снять крошку крема с уголка губ и — совершенно машинально — облизнуть его. Этим розовым язычком. Незаметно, как ей, наверное, казалось. И в этот момент их взгляды столкнулись. Всего на одну секунду. Сначала на её лице проступило недоумение. Потом — понимание. А следом злой, горящий прищур. Амен медленно поднял чашку к губам, не отводя глаз. Внутри него что-то опасно, предательски смягчилось. Это было не просто желание. Желание он как раз уже привык чувствовать, оно жгло низко и тяжело. Нет. Это было гораздо хуже. Блядская нежность. Мерзкая, слабая, совершенно ненужная нежность, которую он не заказывал, не признавал и точно не собирался испытывать к девчонке, способной устроить политический скандал из-за сгоревшего здания, показать ему средний палец за углом дома и есть макарун так, будто это её личный, маленький, сладкий бунт против всего Кольца. Амен сделал глоток кофе, но вкус уже не чувствовал. Всё, что он чувствовал — это её. И эту проклятую, тёплую, опасную нежность к дикой девчонке Эль Кассаров. — Надеюсь, кофе достаточно сладкий, — тихо сказала Дия. Амен наконец заставил себя снова посмотреть на неё. На девушку, ради которой формально был устроен этот ужин. — Спасибо, — произнёс он спокойно. Дия улыбнулась. Эва взяла салфетку и с таким видом вытерла пальцы, будто хотела стереть не сладость, а сам факт его наблюдения. Орнелла наклонилась к Эве чуть ближе и тихо, почти ласково произнесла: — Лимонный вкуснее. Но тебе, кажется, запретили. Эва медленно повернула к ней голову. — Ещё одно слово, и я скажу маме, что ты предложила мне свою порцию. Орнелла рассмеялась. Амен пил кофе маленькими глотками, чувствуя на языке тёплую горечь кардамона, и думал только о том, что Эва Эль Кассар умела быть живой. Не красивой — к красоте он привык, ведь девушки Кольца всегда были безупречны. А Эва была именно живой. В ней всё двигалось не по уставу, не по крови, не по правилам Кольца. Она всё время стояла на полшага ближе к побегу, чем к послушанию. А ему так неприлично сильно хотелось почувствовать эту ее жизнь на себе. В прямом и переносном смысле. В любом смысле. Бывает же, кого-то накрывает тоской, гневом, страхом, воспоминаниями, да хоть виной. Амена накрыло девчонкой. Вот этой самой. Свободолюбивой. Абсолютно не его. Так сделай же её своей. Томаш похлопал племянника по колену, давая ему понять, что пора, время пришло. Мария тут же уловила этот жест и попросила Дию выпрямиться. Эва смотрела на десерт перед собой и думала о том, что если свадьба состоится скоро, ей больше не придется втихаря тащить сладости у Долорес из кухни. Но взгляд отчего-то против воли скользнул вдоль стола и зацепился за Амена. Она думала, он не видит, но он снова его поймал. Её взгляд. Смотри, он заметил, что ты посмотрела в этот раз первая. Серо-голубые глаза будто ждали её в свои объятия. Его уголка губ коснулась улыбка, будто он только этого от нее и ждал — прийти к нему взглядом. Тогда он подозвал одного из своих людей. Тот мгновенно подошёл и поставил перед ним чёрную бархатную коробку — заметно больше, чем обычно бывают такие вещи. В воздухе повисла тяжёлая, почти священная тишина. Все замерли. Это был момент. Почти что ритуал. Амен аккуратно поставил коробку перед собой. В Кольце предложение никогда не было красивой сказкой с коленопреклонением. Здесь это всегда было сделкой, а сделки заключают с главой семьи. Назир слегка поёрзал на стуле, предвкушая. Мария прижала руку к груди. Дия светилась, вся дрожа от счастья. Амен смотрел только на коробку. — Здесь кольцо моей бабушки, — произнёс он низко, жёстко, не поднимая глаз. — Она передала его моей матери. А та хранила его для меня. Для той, кто будет носить его рядом со мной. Он провёл большим пальцем по крышке, медленно, почти ласково. Ведь он знал, как сильно дедушка любил бабушку. Как он купил ей самое дорогое кольцо, которое сейчас ценилось ещё дороже. — Я не собирался его менять… изначально. Но всё же решил это сделать. Цвет бриллианта, который я искал, было очень нелегко найти. Уголок его губ дрогнул в тёмной, опасной усмешке. Орнелла наблюдала с прищуром, едва заметно водя носком туфли под столом. Эва же смотрела в свою тарелку с наигранно скучающим видом, хотя внутри у неё что-то тихо и медленно переворачивалось — странные, горячие, запретные эмоции, которые она отчаянно пыталась затолкать обратно. Амен выпрямился, встретил взгляд Назира и получил одобрительный кивок. Татуированные пальцы легли на крышку. Он открыл её. Внутри сверкнул массивный, глубокий зелёный бриллиант — редкий, выглядевший даже хищно в своём блеске. — По закону Кольца, по его Уставу, — голос Амена стал ниже и слегка опаснее, — с вашего благословения, Назир, я прошу руки вашей дочери… Он поднял глаза. — …Эвтиды. Серо-голубые глаза столкнулись с зелёными. Время замерло. Для каждого из них по-разному. В глазах Эвы сначала вспыхнуло чистое замешательство. Потом шок, такой сильный, что у неё перехватило дыхание. А следом слёзы. Злые, растерянные слёзы, которые она отчаянно пыталась удержать, застыли в глазах. Амен смотрел на неё так, будто кроме них двоих за этим столом больше никого не существовало. Собственнически. Будто уже знал, что она будет сопротивляться. Будто уже предвкушал, как будет ломать это сопротивление. Будто уже видел, как этот зелёный бриллиант однажды ляжет на её палец, и она будет носить его, даже если сначала возненавидит и кольцо, и самого Амена. Но всё равно будет носить. Потому что теперь она — его. Он выбрал её. Он захотел её.