Часть 10. Осколки

Две недели спустя. Они существовали в параллельных мирах. Он — в своём, где она была просто подчинённой, которую нужно гонять и воспитывать. Она — в своём, где он был командиром, холодным и недосягаемым. Ума встречалась с Сергеем. Приезжала в Питер, улыбалась, играла роль влюблённой девушки. А ночью лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Сергей старался. Очень старался. Цветы, ужины, билеты в театр. Он будто пытался загладить свою вину, но делал это так топорно, что Уме становилось тошно. — Ты какая-то не такая, — сказал он однажды, глядя на неё через стол. — Рассеянная. Как будто думаешь о чём-то. — Устала, — ответила она. — На учениях много бегали. — Может, хватит уже? — В его голосе проскользнули знакомые нотки. — Перевод в Питер... — Серёж, мы это обсуждали, — перебила она устало. — Обсуждали, но не решили. — Я решила. Я остаюсь. Он замолчал, но взгляд его стал тяжёлым. — Ладно, — сказал он наконец. — Как хочешь. Она не заметила, как он сжал вилку в кулаке.

***

База КТЦ. Бизон стал ещё жёстче. Он гонял группу так, что даже Кот перестал шутить. Физик делал пометки в блокноте, но молчал. Однажды на построении Ума позволила себе лишнее — ответила резко на замечание. Бизон подошёл к ней вплотную, почти касаясь грудью её плеча. — Ещё одно слово, Уманова, — сказал он тихо, чтобы слышали только они, — и ты полетишь на гауптвахту. Я не шучу. Она подняла голову, встретила его взгляд. В её глазах горела злость. — Делайте, что должны, товарищ капитан. Он отвернулся первым. Но она заметила — на секунду его рука дрогнула.

***

Вечер. Комната отдыха. Мура сидела рядом с Умой, которая в очередной раз смотрела в никуда. — Олесь, — позвала Мура. — Очнись. — Я в порядке. — Врёшь. Ты уже две недели как зомби. Что между вами произошло? Я же вижу — вы с Бизоном друг на друга смотреть не можете. Или можете, но не так, как надо. Ума молчала. — Ты ему что-то сказала? Он тебе? Почему вы оба такие... — Мура, — перебила Ума. — Оставь. Пожалуйста. — Не могу. Вы мои друзья. Оба. И я вижу, что вы страдаете. Каждый по-своему, но оба. Ума повернула голову. В глазах её стояли слёзы, но она не плакала. — Ничего не было, — сказала она тихо. — И ничего не будет. Он командир. Я подчинённая. Восемнадцать лет разницы. И у меня есть Сергей. Всё правильно. Всё так, как должно быть. — А как ты хочешь? — спросила Мура. Ума не ответила.

***

Комната Бизона. Ночь. Он сидел на койке, глядя на фотографию на телефоне. Её лицо. Улыбающееся. Счастливое. Он сделал этот снимок на прошлых учениях, когда она не видела. Дурак. Старый дурак. Он хотел удалить фото. Сотню раз открывал, смотрел, закрывал. Не мог. Она снова с Богдановым. Правильно. Надёжно. Безопасно. А он здесь. Один. Он отложил телефон, лёг на спину, уставился в потолок. В голове крутилось одно и то же: её глаза той ночью. Её голос. Её руки на его шее. — Чёрт, — прошептал он в пустоту. — Чёрт... За стеной кто-то ходил. На базе было тихо. Только ветер выл за окном. Он закрыл глаза и снова увидел её.

***

Утро. Плац. Бизон стоял перед строем, раздавая задания на день. Ума была в третьей шеренге, старалась не смотреть на него. Он не смотрел на неё. — Уманова, — отчеканил он, — после обеда ко мне в штаб. Разберём твои ошибки на стрельбах. — Есть. Ни взгляда. Ни слова. Ничего. Кот переглянулся с Физиком. Тот развёл руками. — Что это с ними? — шепнул Кот Муре. — Не знаю, — ответила та. — И боюсь узнать. А на плацу уже кипела работа. Они делали вид, что ничего не случилось. Ничего и не случилось. Правда.

***

Она вошла, закрыла за собой дверь. Он сидел за столом, не поднимая головы. Перед ним лежали бумаги — результаты стрельб, нормативы, рапорты. — Твои результаты за последнюю неделю, — он подвинул к ней бумаги, даже не глядя. — Семь промахов из двадцати на стрельбах. Два нарушения устава. Опоздание на построение. Это не твой уровень. Ума не взяла бумаги. Стояла, глядя на него. Он всё ещё не поднимал глаз. — Я знаю, — сказала она тихо. — Знаешь, — повторил он, и в голосе его скользнула горечь. — А если знаешь, почему продолжаешь? — Не знаю, — ответила она. — Наверное, потому что... потому что не могу иначе. Он поднял голову. Взгляд — холодный, отстранённый. Но что-то в нём дрогнуло. — Не можешь или не хочешь? — Не знаю, — повторила она. Он смотрел на неё долго. Очень долго. — Ты изменилась, Уманова, — сказал он наконец. — Раньше ты была другой. Дерзкой, весёлой, живой. А теперь... теперь ты как тень. Что с тобой случилось? Она молчала. Не могла сказать. Не имела права. — Ничего, — ответила она. — Всё нормально. — Не нормально, — он покачал головой. — Ты врёшь мне. И себе врёшь. — А вы? — вдруг спросила она. — Вы себе не врёте? Он замер. — В каком смысле? — В том, — она говорила тихо, почти шёпотом, — что вы делаете вид, будто ничего не чувствуете. Будто вам всё равно. Будто я для вас просто... просто подчинённая. — Ты и есть подчинённая, — отрезал он. — А ещё? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. Он молчал. Сжал ручку так, что она треснула. — Ничего, — сказал он наконец. — Ты для меня никто. Просто лейтенант Уманова. Которая плохо стреляет, нарушает устав и ведёт себя как... — Как кто? — спросила она. — Как девчонка, которая не знает, чего хочет, — закончил он. Она смотрела на него. В глазах её стояли слёзы, но она не плакала. — Я знаю, чего хочу, — сказала она. — Я просто не могу этого получить. Он отвернулся к окну. — Иди, — сказал он глухо. — Иди, Уманова. У нас больше нет тем для разговора. Она постояла секунду. Потом развернулась и вышла. Дверь закрылась тихо, почти бесшумно. Бизон остался один. Сидел, глядя в одну точку. Потом медленно поднял руку, посмотрел на разломанную ручку. Бросил её в стену. Не сильно, без ярости. Просто так. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт... Он опустил голову на руки и замер. А в коридоре Ума прислонилась к стене, закрыла глаза. Слёзы всё-таки потекли. Она вытерла их тыльной стороной ладони, выдохнула и пошла в казарму. Ничего не было сказано. Ничего не было решено. Они просто ссорились. Молча, тяжело, без слов. Каждый остался при своём. Каждый остался с болью.

***

Комната Бизона. Поздний вечер. Он сидел за столом, глядя на пустую стену. В голове крутилось её лицо. Её глаза. Её голос: «Я знаю, чего хочу. Я просто не могу этого получить». — Дурак, — сказал он себе. — Старый дурак. Он знал, чего она хочет. Знал. И знал, что не может ей этого дать. Не имеет права. Восемнадцать лет. Устав. Субординация. Командир и подчинённая. И этот Богданов, с которым она восемь лет. Он взял телефон, открыл её фотографию. Посмотрел на её улыбающееся лицо. — Прости, — прошептал он. — Прости, что не могу. Он выключил телефон и лёг на койку. Уставился в потолок. За окном светила луна. Та самая, что освещала их двоих в ту ночь. Теперь она светила каждому по отдельности. И это было правильно. Это было очень правильно. Но почему же так больно?

***

Три года. Три года она служила в группе «Смерч». Три года он смотрел на неё, молчал, прятал взгляд, держал дистанцию. Три года его любовь жила в тишине — в замечаниях на построениях, в придирках на стрельбах, в долгих взглядах украдкой, которые она не замечала или делала вид, что не замечает. Три года она считала его просто командиром — жёстким, требовательным, несправедливым. А он любил. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда она проходила мимо. И только после той ночи — после дивана, после лунного света, после его рук, которые помнили её кожу, — она начала видеть. Видеть то, что было у неё перед глазами все эти три года. Его взгляды. Его паузы. Его боль, когда она уезжала в Питер к Сергею. Его молчание, когда она возвращалась. Теперь она смотрела на него иначе. И это было страшно. Потому что теперь она замечала каждую морщинку у его глаз, каждую седую ниточку в коротких волосах, каждое напряжение в его плечах, когда он стоял к ней спиной. И теперь она понимала, чего это ему стоило — три года молчать. Три года любить и не говорить. Три года ждать. А он... он после той ночи стал ещё холоднее. Ещё жёстче. Ещё неприступнее. Потому что боялся. Боялся, что она увидит. Боялся, что не выдержит. Боялся, что скажет то, что нельзя говорить. Боялся, что разрушит всё — её жизнь, её отношения, её восемь лет с Богдановым. Он отгораживался, как мог. Ставил стены. Кричал на неё на построениях, гонял на полигоне, делал вид, что она для него — просто подчинённая, одна из многих. Но она уже видела правду. И не могла забыть. Она тоже боялась. Боялась признаться себе, что всё это время любила его. Не Сергея, с которым прожила восемь лет. Не того, кто дарил цветы и водил в рестораны. А этого — старого, упрямого, невозможного. Который молчал три года. Который отпустил её после той ночи. Который смотрел на неё с такой болью, что сердце разрывалось. Теперь они стояли по разные стороны пропасти. Он — в своём кабинете, она — в коридоре. Он — со сломанной ручкой и вырванной душой, она — с мокрыми щеками и пустотой в груди. Они ссорились. Молча, тяжело, без громких слов. Каждый боялся сделать первый шаг. Каждый боялся разрушить то, чего ещё не было. Три года он любил её. Три года она не замечала. Теперь она заметила. Но было поздно? Или только начиналось? Они не знали. Никто не знал. Только луна за окном светила им обоим — каждому по отдельности. И ждала.