Часть 11. Разговор

Полгода. Шесть месяцев после той ссоры в кабинете. После разбитой кружки. После того, как она выбежала, хлопнув дверью, а он остался стоять среди осколков. Они не говорили. Не смотрели друг на друга. На построениях — официально. На полигоне — сухо. В штабе — только по делу. Он называл её «лейтенант Уманова». Она отвечала «товарищ капитан». Без взглядов, без пауз, без случайных касаний. Будто между ними никогда ничего не было. Будто той ночи не существовало. Кот перестал шутить про них. Физик закрыл свой блокнот. Мура перестала задавать вопросы. Они видели, что происходит, и ничего не могли сделать. Только наблюдали, как два человека, которые когда-то были близки, теперь существуют в параллельных мирах. Ума уходила в работу. Брала дополнительные смены, вызывалась на самые сложные задания, возвращалась с синяками и ссадинами, но никогда не жаловалась. Она стала лучшим снайпером группы — холодной, расчётливой, безупречной. Но внутри неё всё горело. Она думала о нём каждую ночь. О его руках. О его голосе. О том, как он сказал: «Ничего не было». И о том, как он смотрел на неё в тот день в кабинете — с такой болью, что она до сих пор не могла забыть. Сергей чувствовал, что она стала другой. Холодной, отстранённой, чужой. Он звонил чаще, приезжал реже. Пытался удержать её цветами, подарками, планами на будущее. А она кивала, улыбалась, играла роль. И ненавидела себя за это. Бизон не спал тоже. Сидел в штабе до ночи, перебирал бумаги, смотрел в окно на пустой плац. Он не удалил её фотографию. Смотрел на неё каждый вечер. И ненавидел себя за то, что не может забыть. За то, что сказал «ничего не было». За то, что отпустил. Они избегали друг друга. Если нужно было работать в паре — он менял наряд. Если она задерживалась на полигоне — он уходил раньше. Они существовали в одном пространстве, но не пересекались. Как два корабля в ночном море. Но однажды — через полгода — они снова остались вдвоём. Случайно. Ночью. В той самой комнате отдыха. Ума не спала. Пришла выпить воды. Бизон сидел в темноте у окна, смотрел на луну. Увидел её, хотел уйти, но не смог. Ноги не пошли. — Не спится? — спросил он тихо. — А вам? — ответила она, остановившись у двери. — Тоже. Она подошла к окну. Встала рядом. Не близко — на расстоянии вытянутой руки. Смотрела на луну. Он смотрел на неё. — Нам нужно поговорить, — сказал он. — О чём? — спросила она, хотя знала. — О нас. Она молчала. — Леся, — начал он. — Между нами ничего не может быть. Ты это знаешь. Я это знаю. Она повернулась к нему. — Почему? — спросила она, хотя знала ответ. — Восемнадцать лет, — сказал он. — Устав. Субординация. Я командир. Ты подчинённая. Это никогда не сработает. — И всё? — спросила она. — И всё, — ответил он. Она смотрела на него долго. Очень долго. — Ты прав, — сказала она наконец. — Между нами действительно ничего не может быть. Он кивнул. Она кивнула. — Я пойду, — сказала она. — Иди, — ответил он. Она развернулась и вышла. Дверь закрылась тихо. Бизон остался у окна. Смотрел на луну. Всё было правильно. Всё было так, как должно быть. Он сказал правду. Она согласилась. И это был конец. Но почему же так больно? Ума шла по коридору, сжимая кулаки, закусив губу. Она не плакала. Она не будет плакать. Он прав. Восемнадцать лет. Устав. Командир и подчинённая. Ничего не может быть. Она зашла в казарму, легла на койку, уставилась в потолок. — Всё правильно, — прошептала она. — Всё правильно. Слёзы всё равно текли. За окном светила луна. Всё та же луна. И всё та же боль.

***

После того ночного разговора что-то изменилось. Не стало легче — нет. Но исчезла та дикая, выматывающая ненависть, с которой они смотрели друг на друга. Они перестали избегать. Перестали делать вид, что не замечают. Теперь они просто существовали рядом. С грустью. С тихой, неизбывной грустью любви, у которой нет надежды. Она по-прежнему встречалась с Сергеем. Приезжала в Питер, улыбалась, играла роль. Но он чувствовал — что-то не так. Она стала мягче, покладистее, перестала спорить. Это пугало его больше, чем скандалы. «Ты какая-то не такая», — говорил он. «Устала», — отвечала она. И это было правдой. Она устала врать. Себе. Ему. Всем. На базе они с Бизоном разговаривали. О службе, о заданиях, о погоде. Ни о чём личном. Просто слова. Но в этих словах, во взглядах, в паузах жило что-то, что не нужно было произносить. Он смотрел на неё — и она знала, что он помнит. Она смотрела на него — и он знал, что она не забыла. Кот однажды сказал Муре: «Они как два призрака. Рядом, но не вместе». Мура ответила: «Может, это и есть любовь? Когда не можешь быть, но не можешь не быть». Кот не понял. Физик, услышавший разговор, промолчал. Он закрыл свой блокнот. Больше не записывал. Бизон перестал пить. Не потому что захотел — потому что понял: это не помогает. Она всё равно снилась ему каждую ночь. Она всё равно была в каждой женщине, которую он видел. Она всё равно была его болью и его тихой радостью. Ума перестала плакать по ночам. Научилась жить с этой пустотой. Выходить на стрельбы, улыбаться Сергею, разговаривать с Мурой. Но внутри, глубоко, там, куда никто не заглядывал, она знала — это не жизнь. Это существование. В ожидании. Чего? Она не знала. Может быть, чуда. Может быть, конца. Может быть, просто времени. Они не были вместе. Они были по разные стороны пропасти, которую сами вырыли. Устав, восемнадцать лет, командир и подчинённая — всё это было правдой. И они приняли эту правду. Не смирились — приняли. И жили с ней. День за днём. Ночь за ночью. Он командовал группой. Она стреляла лучше всех. Он смотрел на неё. Она чувствовала его взгляд. И ничего не менялось. Любовь без надежды. Любовь без будущего. Любовь, которая не согревает, но и не даёт замёрзнуть окончательно. Просто тихая грусть. И они вдвоём.

***

Прошёл ещё месяц. Тихий, тягучий, полный невысказанных слов и несделанных шагов. Они привыкли к новой реальности — к тому, что смотрят друг на друга и молчат. К тому, что чувствуют и не говорят. К тому, что любят без надежды. А потом Бизон вызвал её в кабинет. Ума вошла, закрыла дверь, села напротив. Он сидел за столом, перебирал бумаги, не поднимал головы. Она ждала. Знала — просто так не вызовет. — Уманова, — сказал он наконец, поднимая глаза. Взгляд — официальный, казённый, без намёка на что-то личное. — На Северном флоте проходят интенсивные курсы подготовки снайперов. Год. Полное погружение. Я тебя рекомендовал. Она замерла. — Год? — переспросила она. — Год, — подтвердил он. — Отбор жёсткий. Но ты справишься. Она смотрела на него. В его глазах не было ничего — ни боли, ни сожаления, ни той тихой грусти, к которой она привыкла. — Ты меня отправляешь, — сказала она. Не вопрос — констатация. — Я тебя рекомендовал, — повторил он. — Решение за тобой. Но я советую согласиться. Она молчала. Внутри всё кипело. Он отправляет её. На год. На Север. Подальше от себя. Подальше от них. Потому что не может смотреть. Потому что не может дышать. Потому что если она останется — он сломается. — Хорошо, — сказала она. — Я согласна. Он кивнул. Ни улыбки, ни облегчения, ни сожаления. — Подготовка через неделю. Документы подготовят. Можешь идти. Она встала, пошла к выходу. У двери остановилась. — Борис. Он поднял голову. — Ты поэтому меня отправляешь? Чтобы не видеть? Он молчал долго. Очень долго. — Я тебя отправляю, потому что это хороший шанс для твоей карьеры, — сказал он наконец. — Всё остальное неважно. Она посмотрела на него. В его глазах — всё та же пустота. Или маска? Она уже не разбирала. — До свидания, товарищ капитан 2 ранга, — сказала она. — До свидания, старший лейтенант. Она вышла. Бизон остался один. Сидел, смотрел на закрытую дверь. Потом опустил голову на руки. — Прости, — прошептал он. — Прости, Леся. Он знал, что поступает правильно. Год без неё — это шанс забыть. Для неё — шанс начать новую жизнь. Для него — шанс не сойти с ума. Он верил в это. Должен был верить. Ума шла по коридору, сжимая кулаки, закусив губу. Она не плакала. Не будет плакать. Он прав. Год без него — это шанс всё переосмыслить. Понять, что она чувствует. Понять, что ей нужно. Или забыть. Забыть его руки, его голос, его глаза. Забыть ту ночь. Забыть три года тихой любви. Она зашла в казарму, села на койку. Мура была рядом. — Что случилось? — спросила Мура, увидев её лицо. — Меня отправляют на Север, — сказала Ума. — На год. — Что? — Мура опешила. — Он? — Он. — Зачем? — Чтобы я стала лучшим снайпером. — Ума усмехнулась горько. — И чтобы не видеть меня. Мура молчала. Обняла её. Ума не плакала. Просто сидела, глядя в одну точку. Через неделю она уехала. Сергей провожал её на вокзале, говорил, что будет ждать, что год — это не вечность. Она кивала, улыбалась, обещала звонить. А сама думала о том, что Бизон не пришёл прощаться. Даже не вышел из штаба. Сидел у окна, смотрел, как она уходит через плац, и не мог заставить себя встать. Она села в поезд, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном проплывал Питер, вокзалы, дома, люди. Она не видела ничего. Только его лицо. Только его глаза. Только его голос: «Я тебя рекомендовал». — Прощай, Борис, — прошептала она. Поезд ускорился. Город остался позади. Впереди был Север. Год. И тихая надежда, которая не умирала, даже когда её хоронили заживо.

***

Он отправил её на Север сам. Своими руками. Подписал документы, рекомендовал, убедил, что это правильно. Для её карьеры. Для её будущего. Для неё. Но не для себя. Для себя он подписал приговор — год без неё. Год тишины. Год пустоты. Первый месяц был самым тяжёлым. Он просыпался по ночам и тянулся рукой к пустой стороне кровати. Её там никогда не было. Но привычка — странная штука. Или не привычка. Надежда. Глупая, детская надежда, что она рядом. Он включал свет, смотрел на пустую подушку и не мог заснуть до утра. На базе он держался. Как обычно. Командовал группой, раздавал задания, кричал на построениях. Но все замечали — он изменился. Стал тише, спокойнее, словно внутри что-то сломалось. Он больше не шутил. Не подкалывал Кота. Не спорил с Физиком. Просто делал свою работу — чётко, холодно, механически. Кот первым не выдержал. Через месяц после отъезда Умы он зашёл в кабинет Бизона без стука. Бизон сидел за столом, смотрел в одну точку. Перед ним лежали бумаги, но он их не читал. — Бизон, — сказал Кот. — Ты как? — Нормально, — ответил Бизон, не поднимая головы. — Врёшь. Кот сел напротив, посмотрел на него долгим взглядом. — Зачем ты её отправил? — Чтобы она стала лучше. — Она и так лучшая. — Может быть. — Бизон поднял глаза. В них была такая усталость, что Кот на секунду забыл, что хотел сказать. — Она заслуживает лучшего, Кот. Лучшего, чем я. Лучшего, чем эта дыра. Лучшего, чем вечные придирки и невозможность быть вместе. А на Севере... на Севере она сможет забыть. Начать новую жизнь. — А ты? — А я... я останусь здесь. Как и должен. Кот хотел сказать что-то ещё, но передумал. Встал, вышел. В коридоре его ждал Физик. — Ну? — спросил Физик. — Плохо, — ответил Кот. — Очень плохо. Физик молчал. Он давно закрыл свой блокнот. Записывать больше было нечего. Только боль. Только пустота. Только любовь, которая умирала на глазах. Мура пыталась поддержать Бизона по-своему. Носила ему чай, заходила в штаб с отчётами, оставалась подольше, чтобы поговорить. Но он был молчалив, замкнут, чужой. Она понимала — он не нуждается в разговорах. Ему нужна была она. Та, кто сейчас за тысячу километров. Та, кого он сам отправил прочь. — Ты бы позвонил ей, — сказала Мура однажды. — Зачем? — спросил он. — Чтобы услышать голос. — Это сделает только больнее. — А сейчас не больно? Он не ответил.

***

Прошло полгода. Бизон похудел, осунулся, под глазами залегли тени. Он почти не выходил из штаба, спал на диване в кабинете, ел, когда напоминали. Кот и Физик дежурили по очереди — следили, чтобы он не забывал обедать. Чтобы не запивал бессонницу водкой. Чтобы не сходил с ума. — Мы как няньки, — сказал Кот Физику. — А кто ещё? — ответил Физик. — Он же не попросит помощи. Сам не попросит никогда. Ума звонила. Иногда. По выходным. Коротко, официально. Докладывала о результатах. Спрашивала о группе. Никогда — о нём. И он не спрашивал о ней. Кот передавал: «Она спрашивала, как ты». Бизон кивал: «Скажи, что нормально». И всё. Однажды, через восемь месяцев, он не выдержал. Набрал её номер. Долго смотрел на экран, слушал гудки. Она не ответила. Он не перезвонил. Положил телефон на стол и просидел до утра. Кот нашёл его спящим на стуле. Голова на руках, телефон рядом. Не разбудил. Накрыл курткой и вышел. — Он звонил ей? — спросил Физик. — Не знаю, — ответил Кот. — Но кажется, да. — И что? — Ничего. Она не взяла. Они помолчали. — Он не переживёт этот год, — сказал Физик. — Переживёт, — ответил Кот. — Он сильный. — Сильный — не значит бессмертный. К концу года Бизон стал похож на тень. Он по-прежнему командовал группой, по-прежнему водил их на задания, по-прежнему был лучшим. Но внутри него что-то умерло. Или заснуло. Или ждало. Он сам не знал. Когда до возвращения Умы оставалась неделя, он перестал спать совсем. Сидел в кабинете, смотрел на её фотографию — ту самую, которую так и не удалил. Смотрел и думал: а что будет, когда она вернётся? Сможет ли он смотреть на неё? Сможет ли не смотреть? Сможет ли снова врать себе, что всё правильно? Он не знал. И боялся узнать. Кот зашёл вечером, сел напротив. — Бизон, — сказал он. — Она возвращается через неделю. — Я знаю. — Ты готов? — Нет. — И не будешь готов. Но она едет. И ты должен встретить её как командир. Как человек. Как... — Кот запнулся. — Как Бизон. Бизон поднял глаза. — Спасибо, Кот, — сказал он. — За всё. — Не за что, — ответил Кот. — Мы же свои. Он вышел. Бизон остался один. Смотрел на фотографию, на её улыбающееся лицо, на глаза, которые снились ему все эти долгие месяцы. — Возвращайся, Леся, — прошептал он. — Возвращайся. Я больше не отправлю тебя. Никогда. За окном светила луна. Всё та же луна. И всё та же любовь, которая не умирала, даже когда её хоронили.