Часть 12. Выстрел

День её приезда Бизон ждал с каким-то странным, щемящим чувством. Не спал всю ночь — сидел в кабинете, смотрел в окно на плац. Кот заходил два раза — первый раз принёс чай, второй раз просто заглянул, увидел его задумчивым, и тихо прикрыл дверь. «Она возвращается», — сказал он Физику. «Знаю», — ответил тот. Утром Бизон надел форму, поправил воротник. Кот, зашедший за ним, усмехнулся: «Что, командир, прихорашиваешься?» — «Заткнись», — ответил Бизон, но беззлобно. На плацу уже стояли Кот, Физик и Мура. Они тоже ждали. Год — это много. Год — это почти вечность. Они скучали по ней. По её смеху, по её дерзости, по тому, как она спорила с Бизоном. Без неё группа стала тихой, скучной, пустой. Машина въехала в ворота ровно в десять. Чёрный служебный «УАЗ» остановился у штаба. Дверца открылась, и из машины вышла она. Ума изменилась. Год на Севере сделал её жёстче, взрослее, но в глазах горел тот самый огонь. Она окинула взглядом плац, знакомые лица, задержалась на Коте, Физике, Муре. И только потом — на нём. Бизон стоял в стороне, руки за спиной. Она подошла, встала по стойке «смирно». — Старший лейтенант Уманова по окончании курсов прибыла в ваше распоряжение. — Вольно, — ответил он. — Здравствуй. — Здравствуй. Она шагнула к нему, он раскрыл руки. Они обнялись — крепко, по-дружески, как старые товарищи, которые не виделись долгое время. — Ну как ты? — спросил он, отстраняясь. — Жива. — Она улыбнулась. — Ты как? — Тоже жива. Кот подскочил, обнял её с другой стороны. «Олеська! Худая какая!» — «А ты всё такой же наглый». Физик протянул руку, но Ума сама его обняла. «Ты свой блокнот не сжёг?» — «Не дождёшься». Мура обняла её молча, просто прижала к себе, и Ума почувствовала, как по щеке скатилась слеза — не её, Мурина. — Ты чего? — спросила Ума. — Рада, дура, — ответила Мура, вытирая глаза. Бизон смотрел на них, улыбался. — Ладно, давайте в столовую. А то она там на Севере, наверное, только снег ела. — Обижаешь, — сказала Ума. — Мне давали и суп. Правда, суп был из снега. Все засмеялись. Они пошли в столовую. Бизон и Ума рядом, Кот, Физик и Мура сзади. Никто не держался за руки, никто не говорил о чувствах. Просто шли. Просто были рядом. Год прошёл. Год закончился. А то, что между ними, — осталось. Тихим, спокойным, почти невесомым. Любовью, которая не требует слов. Дружбой, которая выдержала год разлуки. — Слушай, — сказал Бизон, когда они заходили в столовую. — А ты хоть привезла чего с Севера? Ну, мороженой рыбы там... — Рыбу, — усмехнулась Ума. — Я тебе привезла вяленого оленя. — Оленя? — Ага. Копчёного. Физик обрадуется. — Физик обрадуется чему угодно, — сказал Кот. — Он даже моим шуткам радуется. — Твоим шуткам только враг обрадуется, — парировала Мура. Они расселись за столом. Бизон сел напротив Умы, смотрел на неё, улыбался. Она смотрела на него, улыбалась. Никаких громких слов. Никаких признаний. Просто радость. Просто тепло. Просто они. — С возвращением, старший лейтенант, — сказал он. — С возвращением, товарищ капитан второго ранга, — ответила она. Кот поднял кружку с чаем. — За Олеську! — За Олеську! — подхватили все. Ума засмеялась, чокнулась с Бизоном. — Хорошо дома, — сказала она. — Хорошо, — ответил он. И это было правдой.

***

Вечер тянулся медленно, как патока. Уже допили вторую бутылку вина, Кот рассказывал какую-то бесконечную байку про учения, жестикулировал, изображал, как он спасал положение, хотя все знали, что на самом деле его самого спасали. Физик поддакивал, вставлял свои научные комментарии, от которых Кот отмахивался. Мура улыбалась, прикрывая рот рукой, и поглядывала то на Уму, то на Бизона. Ума сидела рядом с Сергеем. Он обнимал её за плечи, иногда касался её руки, поправлял волосы. Она не отстранялась, но и не прижималась — просто сидела, улыбалась, кивала. Бизон смотрел на это и молчал. Крутил в руках салфетку, смотрел в окно на тёмную воду, снова на неё. Не мог оторваться. И не мог смотреть. Кот заметил, как Бизон сжал бокал, и решил сменить тему. Начал рассказывать что-то про рыбалку, на которую они с Физиком ездили без Умы. «А там такой карась попался, — врал Кот, — с ладонь!» — «С ноготь», — поправил Физик. «С ладонь, я сказал!» Кот обиженно надул губы, все засмеялись. Даже Бизон усмехнулся — уголками губ, едва заметно. Сергей подлил вина, поднял бокал: «За возвращение. За Олесю. За то, что мы снова вместе». Чокнулись. Выпили. Ума улыбнулась Сергею, и он поцеловал её в висок. Бизон смотрел в бокал, не поднимая глаз. Кот толкнул Физика ногой под столом. Физик кивнул — видел, мол. И вдруг свет погас. — Что за... — начал Кот, не договорил. Потому что через секунду зажглись огни. Мягкие, тёплые, гирлянды по всему залу — они оплели колонны, свисали с потолка, мерцали, как звёзды. Воздух наполнился лёгким, прозрачным дымом — не резким, не едким, а таким, какой бывает на сцене перед концертом. Он стелился по полу, поднимался к потолку, делал свет золотистым и сказочным. Из динамиков зазвучала тихая, красивая музыка — струнные, рояль, что-то негромкое, почти шёпот. — Ничего себе... — выдохнула Мура. С потолка начали опускаться шары. Белые, золотые, с длинными лентами. Медленно, плавно, как во сне. Они кружились, касались голов, плеч, стола. Кот поймал один рукой, растерянно посмотрел на него. Физик уставился на потолок, пытаясь понять механику процесса. Мура прижала ладони к щекам, её глаза расширились. — Сергей, это ты? — спросил Кот. Сергей не ответил. Он поднялся. Медленно, плавно, как будто всё это было отрепетировано. Поправил пиджак — безупречный, чёрный, дорогой. Повернулся к Уме. Она смотрела на него, не понимая. В зале горели огни, кружились шары, дым стелился у ног. — Олеся, — сказал он. Она подняла голову. Он протянул руку. Она не сразу поняла, встала — медленно, словно во сне. Встала, глядя на него, на шары, на ребят за столом. Кот открыл рот и забыл закрыть. Физик уронил вилку — звон металла прозвучал неестественно громко в этой сказочной тишине. Мура замерла, прижав ладонь ко рту, не дыша. Бизон не двигался. Сидел, вцепившись в край стола так, что костяшки побелели. Он смотрел на Сергея. На Уму. На руку, которую Сергей протянул ей. Внутри у него всё оборвалось. Он знал. Знал, что это будет. Знал, но не верил. Не хотел верить. Сергей опустился на одно колено. Прямо на ковёр, среди шаров и дыма, в мягком свете гирлянд. Из внутреннего кармана пиджака он достал маленькую бархатную коробочку. Открыл. Внутри сверкнуло кольцо — не огромное, не вычурное, простое, изящное. Бриллиант в серебряной оправе. В свете огней он горел, как звезда. — Олеся Уманова, — сказал Сергей. Голос его звучал твёрдо, но в нём было волнение. — Я люблю тебя. Выходи за меня. Тишина. Абсолютная. Даже музыка затихла, будто сама ждала ответа. Кот перевёл взгляд на Бизона. Тот сидел, не дыша. Лицо его было белым, как бумага. Руки тряслись. Он сжимал край стола так, что казалось — сейчас оторвёт кусок дерева. Глаза его были прикованы к Уме. К её лицу. К её губам, которые дрожали. Ума смотрела на кольцо. На Сергея. На кольцо. Губы её дрогнули. Она не плакала — просто не могла говорить. В голове шумело. Сердце колотилось где-то в горле. Она видела шары, огни, дым. Слышала своё дыхание. И чьё-то ещё — рядом. Тяжёлое, прерывистое. Бизон. Она не смотрела на него. Но чувствовала. Каждой клеткой. Его боль. Его страх. Его надежду, которую он убивал в себе годами. — Олеся, — повторил Сергей. — Я тебя люблю. Выходи за меня. Мура закрыла глаза. Не могла смотреть. Физик наклонился поднять вилку и не смог — руки не слушались. Он так и остался сидеть, глядя в пустоту. Кот смотрел на Бизона. На его руки. На его лицо. На его глаза, которые стали стеклянными. Шары медленно опускались с потолка. Один коснулся плеча Умы, замер, откатился. Дым рассеивался, открывая лица. Сергей — с надеждой. Ума — с растерянностью. Бизон — с болью, которую невозможно скрыть. — Да, — сказала она. Тихо. Почти беззвучно. Но все услышали. Сергей поднялся, надел кольцо ей на палец. Обнял, поцеловал. Шары продолжали падать. Огни мерцали. Дым уходил в потолок. Кот закрыл глаза. Физик наконец поднял вилку, положил на стол. Мура выдохнула — долго, прерывисто. Бизон сидел, глядя на её руку. На кольцо. На пальцы, которые когда-то сжимали его ладонь. Руки его перестали трястись. Он отпустил край стола. Медленно, словно во сне, поднялся. — Поздравляю, — сказал он. Голос его был ровным. Слишком ровным. Пустым. Он развернулся и пошёл к выходу. Не оглядываясь. Не прощаясь. Ума смотрела ему вслед. Сергей обнимал её, что-то говорил, улыбался. Она не слышала. Она смотрела на дверь, за которой он скрылся. Кот встал, хотел побежать за ним, но Мура схватила его за руку: — Не надо. — Он один... — Он хочет быть один. Кот сел. Посмотрел на Уму. Она стояла с кольцом на пальце, с Сергеем рядом, в свете гирлянд, среди шаров. И улыбалась. Но в глазах её была пустота. — За молодых! — поднял бокал Сергей, не замечая ничего. — За молодых, — повторили Кот и Физик. Мура промолчала. Чокнулись. Выпили. Шары опустились на пол. Огни погасли. Включили обычный свет. Иллюзия кончилась.

***

Когда Сергей опустился на колено, когда открыл коробочку, когда кольцо сверкнуло в свете гирлянд — Ума смотрела на него и не видела. Перед глазами стоял другой. Борис. Его лицо в ту ночь, когда они лежали на диване, и он гладил её по волосам. Его голос: «Тише, я здесь». Его глаза, когда он сказал: «Ничего не было». Его спина, когда он уходил. Она смотрела на кольцо, а видела его руки. Сильные, тёплые, надёжные. Руки, которые держали её, когда она плакала. Руки, которые могли убить, но гладили её щёку. Руки, которые сжимали кружку, когда он не мог сказать главного. «Выходи за меня». Она слышала Сергея, но в ушах звучал другой голос. Низкий, хриплый, срывающийся. «Я люблю тебя. Всё это время. Три года». Нет. Он не говорил этого. Он никогда не говорил. Но она знала. Знала по его взглядам, по его молчанию, по тому, как он смотрел на неё сегодня, когда Сергей обнимал её за плечи. «Выходи за меня». В голове пронеслось всё. Тот первый год, когда он гонял её до потери пульса, а она закатывала глаза. Второй год, когда она начала замечать его взгляды украдкой. Та ночь. Диван. Луна. Его губы. Его шёпот. Его «ничего не было». Его «иди». И год на Севере. Долгий, холодный, пустой. Она думала, что забудет. Что время лечит. Что Сергей — это правильно. Что Борис — это ошибка. Восемнадцать лет. Устав. Командир. Подчинённая. Ничего не может быть. Она повторяла это себе каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда он снился ей. А он снился. Всегда. «Выходи за меня». Она смотрела на Сергея. Красивый, успешный, любящий. Который ждал. Который простил. Который не знал. Не знал о той ночи. Не знал о Борисе. Не знал, что она думает о другом, когда он целует её. «Выходи за меня». Она хотела сказать «нет». Хотела развернуться и уйти. Хотела побежать за Борисом, догнать его, сказать, что всё это время любила только его. Что год на Севере не помог забыть. Что кольцо на её пальце будет чужим. Что она не может. Не хочет. Не будет. Но она сказала «да». Потому что так правильно. Потому что Борис сам сказал — ничего не может быть. Потому что он отправил её на Север. Потому что он не пришёл прощаться. Потому что он смотрел на неё сегодня с такой болью, но не сделал ни шага. Потому что она устала ждать. Потому что восемь лет с Сергеем — это не выбросить. Потому что он хороший. Потому что он любит. Потому что она должна. Должна быть счастливой. Должна забыть. Должна жить дальше. Она сказала «да». И когда Сергей обнял её, когда поцеловал, когда надел кольцо на палец — она смотрела на дверь, за которой только что скрылся Борис. И чувствовала, как внутри всё разрывается на части. — Поздравляю, — сказал он. Голос пустой, ровный, чужой. Она хотела крикнуть: «Постой! Не уходи! Я не это имела в виду!» Но он уже вышел. Кот смотрел на неё. Мура — на неё. Физик не поднимал глаз. — За молодых! — поднял бокал Сергей, сияющий, счастливый, ничего не понимающий. Она подняла свой. Улыбнулась. Чокнулась. Выпила. Кольцо на пальце было холодным. Чужим. Как вся эта сказка, которую Сергей устроил для неё. Шары, огни, дым — всё это было красиво. Но не для неё. Она смотрела на дверь. И ждала. Хотя знала — он не вернётся. Никогда. — Ты как? — тихо спросила Мура, когда Сергей отошёл к стойке. — Нормально, — ответила Ума. — Всё хорошо. Мура не поверила. Но кивнула. Ума сжала пальцы в кулак. Кольцо впилось в кожу. Она не чувствовала боли. Только пустоту. И где-то глубоко внутри — тихий, отчаянный крик: «Что же я наделала?» Но ответа не было. И не будет.

***

Бизон вышел на улицу. Дверь ресторана захлопнулась за ним, отрезая музыку, свет, смех — всё, что осталось там. Внутри. Где она сказала «да». Где она теперь невеста другого. Он остановился посреди тротуара, поднял голову к небу. Холодный ветер с залива ударил в лицо, но он не чувствовал. Всё внутри уже замёрзло. Давно. С того самого момента, как он сказал «ничего не было». С того самого момента, как отправил её на Север. С того самого момента, как понял — она никогда не будет его. Он пошёл. Не знал куда. Просто ноги несли его вперёд — мимо витрин, мимо фонарей, мимо редких прохожих, которые косились на высокого мужчину в форме, бредущего неизвестно куда. Ему было всё равно. В голове крутилось одно: её лицо, когда она смотрела на кольцо. Её глаза, когда она подняла их на него — на долю секунды, перед тем как сказать «да». В этом взгляде было что-то, что он не мог понять. Или не хотел. Боль? Сожаление? Прощание? — Чёрт, — прошептал он, останавливаясь. Он зажмурился, прижал ладонь к лицу. Пальцы дрожали. Всё тело дрожало. Он хотел закричать. Или разбить что-нибудь. Или вернуться. Ворваться в этот чёртов ресторан, схватить её за руку, увести. Сказать: «Не смей. Ты моя. Ты всегда была моей». Но он не сделал этого. Потому что не имел права. Потому что она сказала «да». Потому что она выбрала. Не его. Он сел на скамейку у набережной, уставился на тёмную воду. Ветер трепал волосы, холод пробирал до костей. Он не двигался. Сидел и смотрел на отражения огней, которые дрожали на волнах. Думал о том, как три года назад она впервые появилась на плацу. Дерзкая, наглая, с вызовом в глазах. Как он понял тогда — эта девчонка перевернёт его жизнь. И не ошибся. Она перевернула. А он — он сам всё разрушил. Своими руками. Своими правилами. Своим «ничего не было». Он вспомнил ту ночь. Диван, лунный свет, её волосы у него на плече. Её дыхание, её шёпот, её руки. Он мог тогда сказать: «Останься». Мог сказать: «Я люблю тебя». Мог сказать: «Будь со мной». Но он сказал: «Ничего не было». Отпустил. Отправил на Север. Ждал год. И дождался — она вернулась не к нему. — Дурак, — сказал он вслух. — Старый дурак. Голос сорвался, прозвучал глухо, чуждо. Он достал телефон. Посмотрел на экран. Её фотография — та самая, которую он не удалил. Улыбающаяся, счастливая. Он сделал её на прошлых учениях, когда она не видела. Смотрел на неё, и внутри что-то разрывалось. — Олеся, — прошептал он. — Зачем? Зачем ты сказала «да»? Ответа не было. Только ветер и холодная вода. Он убрал телефон, встал. Пошёл дальше — к мосту, через мост, в сторону вокзала. Не знал зачем. Просто не мог сидеть на месте. Не мог думать. Не мог дышать. На вокзале он купил билет на первый поезд. Не в Питер — туда, где база. Туда, где можно спрятаться. Где не будет её. Не будет Сергея. Не будет этих огней, шаров, этого проклятого кольца. Поезд тронулся. Он сидел у окна, смотрел на убегающие огни города. Там, в ресторане, она сейчас, наверное, пьёт шампанское, улыбается, показывает кольцо. Сергей обнимает её, целует, строит планы. А он едет в пустоту. — Я люблю тебя, — сказал он в темноту вагона. — Я люблю тебя, Олеся. Она не слышала. Никогда не услышит. Он закрыл глаза и провалился в сон. Ему снилась она. Улыбающаяся. Счастливая. С другим.