Глава III. Дежавю

      Есть, конечно, что-то по-своему удивительное в сне без сновидений, навеянном зельем. Это почти идеальное изобретение: никаких кошмаров, никаких беспорядочных вспышек воспоминаний, никаких нервных спазмов тела, которые иногда следуют за слишком насыщенным или откровенно травмирующим днём. Ты просто проваливаешься в густую, плотную темноту и на несколько часов мир перестаёт существовать.       Однако у этого удобства есть один крайне недооценённый побочный эффект.       Само пробуждение.       Гермиона сейчас могла бы с научной точностью описать его на собственном опыте. Сознание не возвращается мягко, не всплывает медленно из глубины сна, как это бывает обычно. Всё происходит в точности да наоборот — резко, почти грубо, будто кто-то щёлкает выключателем внутри головы.       В какой-то момент ты ещё спишь, а в следующий — уже нет.       Глаза открыты. Тело включено.       И лишь мозг, ошарашенный внезапным возвращением в реальность, начинает лихорадочно собирать окружающий мир по кускам.       Именно это сейчас происходило с Гермионой.       Она открыла глаза как кукла, в которую вдохнули жизнь, выдернув из темноты. Она несколько секунд просто лежала, тяжело дыша, пока сознание пыталось догнать происходящее. Мысли возвращались обрывками, слишком быстро накладываясь друг на друга.       Поле. Метла. Голос Рона.       Но ты для меня лучшая подруга.       Падение. Боль. Лазарет.       Её мозг, всё ещё не до конца проснувшийся, пытался сопоставить вчерашнюю реальность с тем, что она видела сейчас.       И именно здесь он потерпел крах, ведь действительность не сходилась.       Потолок.       Первое, что она осознала — потолок был неправильный.       Он совсем не был тем, который она ожидала увидеть, просыпаясь после вчерашнего вечера.       Гермиона смотрела вверх, стараясь разглядеть потолок лазарета.       Высокий, почти ослепительно белый, с ровной штукатуркой и тяжёлыми деревянными балками, пересекающими его через равные промежутки. Там всегда пахло зельями и чем-то стерильно чистым, а свет из высоких окон ложился на потолок бледными полосами. Именно этот потолок мелькал перед её глазами вчера — между вспышками боли, когда мадам Помфри склонилась над ней, бормоча диагностические заклинания и перехватывая одну колбу с зельем за другой.       Но сейчас…       Сейчас над ней был совсем другой.       Ни белой штукатурки.       Ни строгих медицинских балок.       Вместо этого — тёмное дерево. Неровные балки старой башни, чуть потемневшие от времени, и знакомая тонкая трещина посередине, которую она заметила ещё в первый день, когда поселилась здесь. Утренний свет мягко ложился на дерево, и пылинки лениво кружились в воздухе.       Это был потолок её комнаты.       Комнаты в башне старост.       Гермиона моргнула, затем ещё раз, пытаясь скинуть иллюзию, но та упрямо оставалась на месте.       Может быть, её ночью перенесли?       Эта была первая и, пожалуй, самая здравая мысль, посетившая её сейчас.       Мадам Помфри вполне могла решить, что после осмотра нет необходимости держать её всю ночь в больничном крыле. Возможно, зелья подействовали быстрее, чем ожидалось, и ночью кто-то просто отнёс её обратно в башню старост.       Гермиона слегка приподняла брови.       Теоретически возможно.       Практически… сомнительно.       Машинально она приподняла правую руку, чтобы провести ею по волосам, как делала каждый раз, и, не успев подвести руку к ним, замерла.       Никакой боли.       Гермиона напряглась ещё больше и медленно согнула пальцы, потом осторожно подняла руку выше.       Ничего.       Плечо не горело, не ныло, не протестовало — вообще ничего.       Она рывком приподнялась на локтях, находясь в полном замешательстве, и снова — никакого дискомфорта.       Это уже было… странно.       Костерост, конечно, творил впечатляющие вещи, но даже он не работал за одну ночь. По крайней мере, насколько она знала.       Гермиона села на кровати, всё ещё ожидая, что боль вот-вот вернётся.       Но тело чувствовало себя совершенно нормально, будто и не было того жуткого падения, которое, к слову, было самым закономерным финалом свидания. По крайней мере, оно выглядело логично: сначала ты выставляешь себя полной дурой, потом падаешь с метлы. Почти символично.       Она огляделась и окончательно начала сомневаться в собственном восприятии реальности.       Комната была… в порядке.       Не просто прибрана — она выглядела почти идеально в своей чистоте. Книги стояли на полках, одежда лежала сложенной, на столе не было ни одной разбросанной вещи именно так, как было ещё пару дней назад. Да, она помнила, как сама прибиралась мановениями палочки.       Гермиона медленно провела взглядом по комнате.       Вчера здесь был полный хаос.       Она сама его устроила, перебирая одежду перед свиданием.       Платья, свитера, джинсы — всё валялось где попало.       Теперь — ничего.       — Ну допустим… — пробормотала она себе под нос.       Допустим, её действительно ночью перенесли из лазарета.       Допустим, костерост подействовал быстрее, чем обычно.       И допустим… кто-то решил навести здесь порядок.       Однако, логичный вопрос напрашивался сам собой: Кто?       Малфой. Имя прозвучало в голове так отчётливо, что казалось до смешного абсурдным. Но ведь это именно он видел беспорядок и именно он, по её же просьбе, остался сидеть у её койки в больничном отделении.       Мог ли он отнести её сюда?       Теоретически — да.       Он был достаточно сильным, чтобы справиться с этим, учитывая, что это он донёс её к Помфри.       Но вот вторая часть гипотезы…       Гермиона медленно склонила голову набок.       И тут её мозг, совершенно против её воли, нарисовал возможную версию происходящего.       Малфой.       В её комнате.       Вот он стоит посреди комнаты в своей неизменной чёрной рубашке — рукава закатаны до локтей. Смотрит на этот хаос с выражением крайнего скепсиса, которое у него появляется каждый раз, когда он сталкивается с чем-то, выходящим за пределы его понимания.       Драко медленно поднимает с пола её чулок двумя пальцами, будто это подозрительный магический артефакт.       — Грейнджер… — почти слышит она его голос. — Скажи мне, пожалуйста, как можно быть девушкой и оставлять такой бардак?       А затем, не медля более ни секунды, принимается раскладывать всё по местам, поддавшись своему перфекционизму.       Потому что раз уж он оказался здесь, а он определённо не собирается признаваться кому-либо, что сам вызвался помочь, он хотя бы может привести это безобразие в порядок.       Гермиона моргнула.       Картина в голове была настолько живой, что на секунду ей даже показалось, будто она действительно видела это, а потом здравый смысл вернулся.       Она тихо фыркнула.       — Нет.       Малфой мог многое.       Он мог спорить с ней до утра о трансфигурации. Мог приносить яблоки посреди ночи. Мог даже донести её из лазарета до башни.       Но Малфой, добровольно прибирающий её комнату?       Это уже было за пределами правдоподобия.       Гермиона ещё несколько секунд просидела на кровати, глядя на аккуратно сложенные вещи, будто надеялась, что если подождёт достаточно долго, объяснение появится само собой. Но объяснение не спешило возникать. Поэтому она сделала то, что делала всегда, когда что-то переставало подчиняться логике: начала проверять факты.       Сначала медленно, почти осторожно, она прошлась по комнате, словно это была не её собственная спальня, а место преступления, где важно заметить каждую мелочь.       Её взгляд скользил по знакомым предметам, но теперь она смотрела на них уже не как хозяйка комнаты, а как наблюдатель, который ищет несоответствия.       Книги.       Она помнила, что позавчера, торопясь, вытащила сразу три учебника, чтобы проверить кое-какие заклинания для трансфигурационного проекта, и оставила их на столе. Сейчас же они стояли на своих местах, причём в правильном порядке: сначала «Продвинутая теория трансфигурации», затем «Основы чар», потом «Практическая магия для высших курсов».       Гермиона нахмурилась.       Она совершенно точно не возвращала их туда.       Она подошла ближе к столу, провела пальцами по его поверхности, будто надеялась обнаружить следы вчерашней суеты. Но стол был чист — аккуратно разложенные пергаменты, перо, чернильница и ничего больше.       Её взгляд медленно поднялся к стене.       Календарь.       На нём по-прежнему стояло седьмое число.       Гермиона задержала на нём взгляд.       Чертовщина какая-то.       Она подошла ближе и внимательно всмотрелась в поверхность пергамента. Она совершенно точно знала, что вчера, проснувшись, передвинула на восьмое.       Но цифра восемь выглядела совершенно нетронутой, а этого быть не могло: отсутствие небольшой потёртости, которую всегда оставлял металлический бегунок, лишь подтверждало это.       Она почувствовала, как где-то в груди начинает подниматься неприятное, холодное ощущение.       — Ладно… — шепнула она, больше для того, чтобы заполнить тишину.       Её взгляд снова скользнул по комнате.       И тут она заметила следующую деталь.       Подоконник.       Точнее — то, что должно было на нём быть.       Гермиона медленно подошла ближе. С позавчерашнего дня на этом самом месте стояли цветы.       Четыре цветка.       Ромашка, красная роза, пион и лилия — странная, несочетаемая композиция, которую она всё же забрала с собой после завтрака.       Она отлично помнила, как поставила их в стеклянный стакан, потому что в комнате не нашлось вазы.       Теперь подоконник был пуст.       Ни стакана. Ни цветов.       Гермиона почувствовала, как сердце начинает биться быстрее.       Она резко выдвинула ящик стола.       Потом другой.       Открыла сумку, стоявшую у кровати.       Ничего.       Ни одной записки.       Ни одной открытки.       Ни неровного почерка Рона, который она вчера узнала сразу.       — Это… — пробормотала она, тяжело дыша и лихорадочно пытаясь собрать мысли, — это просто…       Логика.              Нужно было найти логическое объяснение.       Возможно, она убрала цветы.       Возможно, мадам Помфри отправила кого-то из домовых эльфов навести порядок.       Возможно, она просто… путает детали.       Да.       Это было похоже на последствия сотрясения.       Она уже почти убедила себя в этом, когда в дверь вдруг постучали.       Звук оказался настолько неожиданным, что Гермиона вздрогнула.       Она автоматически подняла голову, и её взгляд упал на часы.       Секундная стрелка медленно двигалась по кругу.       Время завтрака.       Гермиона почему-то запомнила этот момент почти автоматически: положение стрелок, тихое тиканье механизма.       И только потом раздался голос за дверью.       — Гермиона? Ты идёшь на завтрак?       Гермиона замерла. Голос был знакомый.       Дафна Гринграсс — вторая староста девочек, живущая в башне старост.       Но дело было не в голосе.       Дело было в словах.       В точности в этих словах.       В точности в этой интонации.       Гермиона почувствовала, как по спине медленно пробежал холодок.       Потому что она слышала эту фразу ровно один раз.       И это было утром седьмого марта.       Она не ответила сразу, а вместо этого подошла ближе к двери и, открыв, спросила, стараясь, чтобы голос звучал нормально:       — Ты видела Малфоя?       — Он уже ушёл, — ответила Гринграсс, которая была одета в точности так же, как и в то утро.       Поверх тонкой белой водолазки из ребристого трикотажа, на ней было облегающее платье нежно-розового оттенка — короткое, с узкими бретелями, обтягивающее, нет, подчёркивающее фигуру.       Гермиона закрыла глаза на мгновение.       — Ясно. Ладно… пошли, — но стоило блондинке развернуться к выходу, как Гермиона, втянув в грудь побольше воздуха, выпалила: — Дафна, скажи, пожалуйста, ты уже одевала этот наряд?       Слизеринка повернула к ней голову и, слегка сощурив свои небесного цвета глаза, уточнила:       — Нет, а что такое? Мне не идёт?       Проглотив неприятный ком в горле, Гермиона замахала руками и поспешила успокоить девушку:       — Наоборот, ты в нём шикарна, будто самая прекрасная кукла…       — Спасибо, — смущённо поблагодарила Гринграсс. — Мне нравится быть на контрасте и хрупкой девушкой рядом с Блейзом.       Они вышли из башни старост вместе, и сначала всё выглядело настолько обычным, что Гермиона почти убедила себя: она просто накрутила себя из-за утренней путаницы и вообще всё это из-за количества выпитых зелий. Побочка. Да, именно так.       Коридоры замка наполнялись привычным утренним шумом. Где-то впереди звучали голоса учеников, торопливо обсуждающих планы на законные выходные, кто-то смеялся, кто-то почти бежал по лестнице, пытаясь успеть на завтрак до того, как преподаватели займут свои места.       Гермиона шла рядом с Дафной, но почти не слышала, что та говорила. Всё её внимание было приковано к окружающим деталям, и именно эти детали начали медленно, одна за другой, складываться в тревожную картину.       Сначала она заметила украшения.       На каменных колоннах коридора висели тонкие ленточные гирлянды — светлые, почти прозрачные, украшенные маленькими зачарованными цветами, которые медленно распускались и снова складывали лепестки. Эти украшения появились в замке за день до праздника, и именно седьмого утром она обратила на них внимание, потому что один из цветков прямо у лестницы вёл себя странно — его лепестки заклинило в полуоткрытом положении.       Гермиона замедлила шаг.       Цветок всё ещё был там, и лепестки были раскрыты точно так же — только наполовину — и больше не двигались.       — …а я говорю, если Пэнси опять устроит своё дурацкое соперничество по количеству воздыхателей…       Дафна щебетала без умолку, но всё это проходило мимо Гермионы. Они свернули к главному коридору, где висел большой баннер с зачарованной надписью «С наступающим праздником!», который парил в воздухе и мягко переливался розовым и золотым светом.       Гермиона помнила, как тем утром один из когтевранцев врезался в него, потому что баннер опустился слишком низко и, Мерлин, картина повторилась перед её глазами в точности. ​​       И чем дальше они продвигались, тем больше мелочей подтверждали её растущую, почти болезненную догадку.       У Гермионы закружилась голова, всё плыло перед глазами, а воздуха катастрофически не хватало. Она остановилась, согнувшись пополам, пытаясь унять панику.       — Гермиона? — увидев, что однокурсница отстала, и обернувшись, позвала Дафна. Но, увидев, в каком положении девушка, она немедленно подошла к ней и с тревогой в голосе спросила: — С тобой точно всё нормально?       — Какое сегодня число? — с надеждой в голосе, задала важный вопрос Гермиона, смотря в лицо слизеринки.       — Эмм… седьмое марта. — с долей, казалось бы, сомнения, ответила Гринграсс. — Ты чего? Забыла о грядущем празднике?       Гермиона смотрела на неё так, будто услышала, как та произнесла непростительное.       — Нет… — покачала она головой. — Нет, этого не может быть.       Дафна сделала ещё шаг ближе, хватая девушку за локоть, помогая ей выпрямиться. Непонимание плескалось в её голубых глазах.       — Гермиона…       Но Грейнджер уже не слушала. Сердце билось слишком быстро. Мысли метались.       — Это невозможно…       Она резко оттолкнула слизеринку и побежала.       Лестницы мелькали перед глазами, каменные стены размывались в движении, но она почти не замечала этого. Единственная мысль в голове билась настойчиво и громко:       Проверь.       Она распахнула двери Большого зала так резко, что тяжёлые створки с глухим грохотом ударились о каменные стены, и несколько ближайших учеников обернулись на звук.       Гермиона остановилась прямо на пороге, будто наткнулась на невидимую преграду.       И в ту же секунду почувствовала, как внутри всё медленно холодеет.       Большой зал выглядел точно так же, как и тем утром.       Не просто похоже.       Точно.       Под сводами потолка лениво колыхались те же праздничные гирлянды — тонкие ленты, переплетённые с магическими цветами. Между колоннами висели украшения к празднику, зачарованные так, что маленькие искры мягко вспыхивали на кончиках лент и тут же гасли, не долетая до пола.       Даже свет был тем же.       Утреннее солнце падало через высокие окна под тем же углом, окрашивая каменный пол и длинные столы тёплыми полосами света.       На столах стояли те же блюда — серебряные подносы с тостами, миски с овсянкой, графины с соком и чайники, из носиков которых поднимался тонкий пар.       И ученики.       Они сидели там же, где сидели вчера.       Гермиона почти не дышала, пока её взгляд скользил по залу.       И звуки…       Звуки были теми же.       У гриффиндорского стола кто-то громко рассмеялся с тем самым надрывом, который она уже слышала вчера. Почти сразу после этого у пуффендуйского стола раздался звон стекла: кто-то неловко задел локтем кувшин с соком, и тот накренился, пролив янтарную лужицу на белую скатерть.       Гермиона почувствовала, как волоски на спине встали дыбом.       Потому что она знала, что это произойдёт.       Знала ещё до того, как это случилось.       Её взгляд медленно переместился к столу Гриффиндора.       И на мгновение мир будто качнулся.       Она почти увидела себя.       Сидящую на своём месте.       С аккуратно уложенными волосами, в том самом бордовом платье с белым воротником, нервно барабанящую пальцами по краю стола и украдкой поглядывающую на вход — ожидая, когда в зал влетят совы.       Сердце Гермионы пропустило удар.       Она резко моргнула.       Картина исчезла.       Это было не настоящее.       Это было воспоминание.       Слишком яркое.       Слишком живое.       Она медленно повернула голову.       Её взгляд остановился на столе Слизерина.       И тут она заметила одну-единственную деталь, которая не совпадала с тем утром.       Одно маленькое несоответствие в идеально повторяющейся картине.       Место Малфоя было пустым, а она была одета в белое.

***

      Она даже не помнила, как дошла до стола Гриффиндора.       Ноги двигались сами, почти автоматически, пока разум всё ещё пытался справиться с тем, что только что увидел. Гермиона опустилась на своё место так же, как делала это сотни раз раньше — привычным движением, почти не глядя на тарелку перед собой.       Всё вокруг происходило слишком знакомо.       Настолько, что это начинало пугать.       Девочки рядом уже болтали — оживлённо, возбуждённо, перебивая друг друга. В их голосах звучало то самое предвкушение, которое всегда витало в замке накануне восьмого марта.       — Я говорю тебе: если это опять будет какая-нибудь банальная открытка без подписи, я просто… — Падма раздражённо фыркнула.       — О, не будь занудой, — протянула Парвати. — Тайные поклонники — это романтично.       — Это подозрительно, — отрезала Падма.       Гермиона почти не слушала их.       Её пальцы сами собой начали нервно барабанить по столу.       Тук. Тук. Тук.       — Ты чего такая нервная, Гермиона? — усмехнулась Джинни, подперев подбородок ладонью. — Ждёшь не дождёшься заветного приглашения?       Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но не успела.       Потому что в следующую секунду двери Большого зала распахнулись.       И внутрь с громким хлопаньем крыльев влетели совы.       Нет…       Она даже не успела закончить мысль.       На стол мягко упала тень, и перед ней снова оказались четыре цветка.       Ромашка. Красная роза. Пион. Лилия.       И рядом — четыре записки.       Точно такие же.       И именно это окончательно убедило её, что происходящее не может быть простым совпадением.       Сначала у неё вырвался тихий смешок — короткий, почти неосознанный, словно воздух сам нашёл выход из лёгких. Но уже через секунду смех стал звучать иначе: нервно, с надломом, почти истерично, будто её разум на мгновение отказался принимать происходящее всерьёз и решил защититься этим странным, неуместным весельем.       Джинни, сидевшая рядом, тут же насторожилась и повернула голову.       — Гермиона? — осторожно спросила она, нахмурившись и явно пытаясь понять, что именно происходит с подругой.       Но Гермиона её почти не слышала. Она уже тянулась к запискам. Её пальцы двигались с неожиданной поспешностью, перебирая пергаменты один за другим, пока взгляд скользил по почеркам.       И почти сразу она нашла нужную.       Ту самую.       Неровный, немного торопливый почерк, который она вчера узнала мгновенно — почерк Рона, слегка наклонённый, с небрежно вытянутыми буквами, будто слова были написаны в спешке или без особого желания выводить их аккуратно.       Гермиона даже не стала разворачивать записку.       Ей не нужно было читать её снова.       Она медленно вытащила из рукава палочку, на секунду задержала её над сложенным пергаментом и тихо, почти буднично произнесла:       — Инсендио.       Заклинание сработало мгновенно. Тонкий язычок пламени вспыхнул на краю записки, быстро пробежал по сгибу и в считанные секунды охватил весь пергамент. Бумага сначала свернулась, словно пытаясь защититься от жара, затем потемнела, почернела и рассыпалась хрупкими обугленными хлопьями, оставив на столе лишь небольшую горстку серого пепла.       — Гермиона! — поражённо воскликнула Джинни, резко подавшись вперёд.       Но Гермиона даже не посмотрела на неё. Она лишь наблюдала за тем, как последние тлеющие кусочки бумаги медленно гаснут, и выражение её лица при этом оставалось удивительно спокойным, почти отстранённым.       — Нет, — тихо сказала она наконец, и голос её прозвучал так ровно, будто речь шла о самом очевидном решении на свете. — Я не наступлю на одни и те же грабли дважды.       Она перевела взгляд на оставшиеся три записки.       И вдруг мысль пришла к ней так внезапно и с такой поразительной ясностью, что Гермиона почти резко выпрямилась на своём месте, словно невидимая нить вдруг натянулась в её сознании и связала воедино все странные, нелогичные, пугающе совпадающие детали этого утра.       Это была магия.       И чем дольше она об этом думала, тем очевиднее становилось, что никакого другого объяснения происходящему просто не существует. Ни усталость, ни последствия сотрясения, ни путаница в воспоминаниях не могли бы настолько точно воспроизвести каждую мелочь того дня: те же слова в коридоре, те же движения учеников, те же украшения в замке, даже тот самый цветок у лестницы с застывшими лепестками.       Это могла быть только магия.       Причём магия не обычная, не бытовое заклинание и не чья-то случайная шалость, а что-то гораздо более сложное, древнее и, если быть честной, крайне мерзопакостное по своей сути — та самая разновидность колдовства, которая не просто вмешивается в ход событий, а буквально начинает играть с человеком, как с фигурой на шахматной доске, заставляя его снова и снова проживать одни и те же часы.       Временная петля.       Проклятие.       Или какое-нибудь редкое, почти забытое заклинание, о котором она читала лишь мельком в старых трактатах по экспериментальной магии.       Гермиона медленно выдохнула, позволяя этой мысли окончательно закрепиться в сознании.       Что бы это ни было — проклятие, петля или чей-то крайне изощрённый магический эксперимент, — теперь она была почти уверена в одном: происходящее не случайность.       А значит… с этим можно работать.       На её губах появилась почти хищная улыбка.       — Ну что ж… — пробормотала она.       Если магия решила с ней поиграть, то она выбрала не ту ведьму.       Гермиона Грейнджер была умнейшей ведьмой своего поколения.       И она не собиралась позволять какой-то петле управлять её жизнью.       Она положила три записки перед собой.       Затем Гермиона вытянула указательный палец и, переводя его от одной записки к другой, тихо начала бормотать считалку из детства:       — Eeny, meeny, miny, moe,       Catch a tiger by the toe,       If he hollers, let him go,       Eeny, meeny, miny…       Её палец замер.       Прямо над бордовой запиской.       Гермиона кивнула сама себе, словно только что получила вполне научно обоснованный результат.       — Отлично.       После этого она без малейшего колебания подожгла две оставшиеся записки одним быстрым движением палочки и тонкие языки огня мгновенно проглотили пергамент.       — Гермиона, ты вообще… — начала Джинни, явно собираясь сказать что-то между возмущением и искренним недоумением.       Но Гермиона всё также не обращала на неё внимания.       Она осторожно взяла ту самую, выбранную считалкой бордовую записку и медленно развернула её, стараясь делать это без лишней поспешности, хотя пальцы всё равно выдавали лёгкое напряжение. Пергамент тихо зашуршал, когда она развернула сгибы, и на секунду её взгляд остановился на аккуратном почерке.       Рядом с ней девочки уже оживлённо вскрикивали, читая свои записки. Парвати что-то восторженно прошептала Падме, Джинни рассмеялась, комментируя чью-то открытку, за соседним столом кто-то обсуждал цветы.       Но Гермиона не слышала ни одного слова.       Шум вокруг неё словно стал таким далёким, как если бы она на мгновение оказалась под водой.       Её внимание было полностью приковано к строчкам на пергаменте.

Скъпа Hărmayani,

Я надеюсь, что моё приглашение не застанет тебя врасплох. Я буду рад, если ты согласишься встретиться со мной завтра в Хогсмиде. Не беспокойся о наряде — оденься так, как тебе будет удобно.

Я буду ждать тебя в полдень у магазина сладостей.

Виктор.

      Гермиона перечитала записку ещё раз, будто пытаясь убедиться, что глаза не обманывают её.       Виктор.       Крам.       Её пальцы чуть сильнее сжали пергамент.       Неожиданно. Очень неожиданно. И да, она пойдёт. Ведь сейчас стоял вопрос не желания, а победы.       Победы в игре, устроенной ей магией. А так как она сделала совершенно другой выбор, трещина в идеально повторяющемся дне появилась.