Часть 3. Ссора

      Нолану было чуть ли не физически больно смотреть на потерявшую всякий блеск в глазах Мэнди. Она выглядела словно робот, автоматически ставящий подписи на новых указах, которые сегодня впопыхах написал её помощник. Девушка даже не читала то, на что даёт одобрение, хотя раньше всегда вникала в каждое предложение, мысленно представляя, как это может отразиться на населении. Конечно, Нолан в этом плане тоже был очень щепетильным (наверное даже чересчур), так что обычно проверка оказывалась ненужной, но нельзя же быть настолько безучастной… Он ведь составил все эти указы всего за тридцать минут. Конечно, времени могло бы быть куда больше, но он, глянув на полностью разбитую Мэнди, понял, что ей явно нужно дать небольшую передышку, а не грузить беднягу ещё большей работой.       Пришлось ему приказывать парочке роботов, стоявших рядом с аркой, оградить площадь, дабы никто не заходил. Ему пришлось успокаивать население, обещая всем и каждому, что они обязательно во всём разберутся. Ему пришлось просить уже других роботов и неравнодушных жителей, вызвавшихся помочь, привести площадь хоть в мало-мальски пригожий вид. Он, конечно, не был сильно против. Всё это время им руководила лишь одна навязчивая мысль: «Ты делаешь это ради Мэнди. Возьми себя в руки. Ей нужна твоя помощь. Всему городу нужна твоя помощь». Это вдохновляло и заставляло, игнорируя собственную боль от недавнего проишествия, цепко хвататься за ускользавшее из рук самообладание. Однако, из-за небольшого количества времени, что осталось на документы перед предполагаемым приездом гостей, который отменить они уж точно не могли хотя бы из-за неспособности связаться с Мокси, он мог наляпать кучу глупейших ошибок. Но, кажется, Мэнди, отчаянно собиравшая осколки своего милого маленького мира, где всё хорошо, настолько сильно увлеклась попытками склеить его обратно, что из головы вылетело абсолютно всё.       Нолан горестно вздохнул, наблюдая, как по щекам девушки текли слёзы, падали на новую официальную государственную печать. Сердце вновь болезненно ныло в груди, и успокаиваться до тех пор, пока мэр вновь не придёт в себя, точно не собиралось.       Парень не выдержал уже десятого по счету гулкого удара печати по бумаге, так что просто отобрал у Мэнди положенное ей «орудие». Девушку это вывело из транса. Она слегка дёрнулась, недоуменно уставившись на свою руку, словно действительно не могла понять, куда из неё вдруг делась печать. После она как-то заторможенно, будто в замедленной съемке, вопросительно посмотрела на помощника мёртвыми пустыми глазами. От этого взгляда Нолан почувствовал, как голос разума, упорно гласивший, что сейчас нужно пустить все свои силы на восстановление площади и не терять ни секунды, раздраженно махнул рукой и, сдавшись, просто замолчал. Сочувствие к девушке, так упорно пахавшей на протяжении длительного времени, но чей труд жизнь так жестоко обесценила, накрыло его с головой. Он обязан был что-то предпринять, как-то подбодрить. Ведь как можно пройти мимо чужого горя? Особенно если горюет твой лучший друг.       Уже через минуту шатен приволок из своего наполовину разрушенного кабинета единственный едва уцелевший деревянный стул и поставил рядом с покрытым извёсткой креслом подруги. Мэнди всё так же смотрела куда-то вперёд, прожигая дыру в ковре, покрытым какой-то странной строительной крошкой. — Тут твоей вины нет, — мягко улыбнулся он подруге, утешительно приобняв за плечо, — Такое могло случиться с любым мэром. Главное сейчас — найти причину этой катастрофы. А я знаю, что ты с этим непременно справишься. — Нет моей вины?.. Ты издеваешься?.. Каким бы плохим ни был тот идиот, при нем площадь всегда была целой… — голос Мэнди звучал ужасно. Он не был отчаянным или грустным. Он не выражал ровно никаких эмоций, что пугало парня куда больше, чем любой другой вариант. Монотонный голос всегда означал полное внутреннее опустошение, липкое и холодное, бесконечное и всепоглощающее, — Куклы были пусть и несчастны, но хотя бы в безопасности. Я допустила уничтожение главной площади… — Знаешь, когда я только появился, один парень случайно разбил какую-то статуэтку на входе в институт, — продолжил парень, придвинувшись поближе к подруге. Слова Мэнди подействовали на него удручающе. Она словно заразила его своей печалью. Печалью, которую он тоже испытывал. Печалью, которую так умело прятал. Но он не позволял себе об этом думать. Зачем себя жалеть? Кому это поможет? Жалость нужна другим, а не ему. Он должен успокоить всех. А его чувства… Что ж, как-нибудь сами улягутся, — Но когда пришёл Лу, он даже не заметил этого. А знаешь, почему?       Мэнди, не особенно вдохновлённая этой речью, уже без всякой заинтересованности глянула на помощника. В её глазах была лишь пугающая безнадёжность. — Потому что парнишка склеил её настолько хорошо, что даже я, знавший о её смертельном падении, сначала подумал, будто её просто заменили.       Мэнди снисходительно фыркнула. Она не верила в оптимизм Нолана. И, кажется, он её начинал злить. — Можно исправить что угодно, понимаешь? Будь это обычная статуэтка или целая площадь. Я помогу тебе. И весь наш город поможет. Когда мы уходили, куклы смотрели на тебя взволнованно. Твоё состояние для них было важнее Объединённой. Они тоже думают, что твоей вины в этом нет, не было и никогда не будет. — Нолан, хватит! — прикрикнула девушка, ударив по столу. Раздражение, сменившее скорбь. Да, её совершенно точно бесили его попытки успокоить её, — Ты не понимаешь, что говоришь! «Всё можно исправить»! Будто сам не знаешь, что бывают и непоправимые ошибки! Что, если бы в этих разрушенных домах были куклы?! Что, если бы кто-то из них погиб бы при обвале?! Что, если бы портал сломался?! А вдруг он уже сломан?! Прекрати! Где твоя рациональность?! Куда она делась?! Ничего тут нас не спасёт! Куклы в опасности, а мы ровным счётом ничего не знаем! Не знаем, кто это сделал, как и не знаем, что теперь предпринимать!       Бумажки разлетелись по полу. Мэнди самолично скинула их со стола. В глазах отчаяние, перемешанное с легким яростным пламенем. Нолан почувствовал лишь… обиду? Да, ему было обидно. Сердце уже ныло не от жалости, а от грусти. Подруга больно ударила его в самую душу. Но он проглотил обиду, как вкусную конфету. Мэнди просто нервничает. Ей тяжело. Её нужно простить. Её нужно понять. Её нужно успокоить. Она сейчас не совсем понимает, что ей делать. Серьезных происшествий с тех пор, как она стала мэром, ещё не было. Нужно помочь ей справиться со всем. Нужно забыть про рвущееся на части хрупкое сердце. — Уходи, — произнесла она уже мягче, — Просто уйди. Я хочу побыть одна. Прости, но сейчас твой оптимизм бесит. Неужели тебе все равно на то, что происходит? — Нет, с чего ты взяла?! — парень взволновано попятился назад, чуть ли не опрокинув тумбочку. Ещё одна обида. Как можно так разбрасываться обвинениями? Снова проглотил. Нужно терпеть, — Я переживаю за город! Я хочу помочь тебе и нашим жителям! — Тогда будь добр, найди того единственного, кто мог подобное сотворить. Единственного, у кого был мотив, — фыркнула Мэнди, раздраженно потерев переносицу, — Надо же сравнить целую площадь и статуэтку. Приравнять безопасность целых двух народов с идиотом-блондином.       Нолан закусил губу. Он всего лишь хотел помочь… Мэнди, конечно, можно понять, но… Стоп. Никаких «но». Эта междоусобица не помешает их дружбе. Мэнди — пациент, он — врач. Так нужно. — Кого искать? — устало потрепав самого себя по волосам, выдохнул Нолан, забирая с вешалки потрёпанный за ночь пиджак, что оставил здесь вчера. — Лу, — пустой голос вернулся, — Ищи Лу.       Нолан подавился воздухом, но все же, накинув на плечи пыльную тряпочку, пошёл прочь от мэрии. Не столько для того, чтобы искать Лу, сколько для того, чтобы просто не продолжать ссору с Мэнди. Чёрт, было до безумия больно.