6

Не всё и не всегда в моей жизни было больно и страшно. Кроме экзаменов. Я наивно верил в то, что после университета все закончится. Нет. Ничего не закончилось. Вся моя работа состояла из одних сплошных экзаменов, от которых зависело мое будущее. По окончании стажировки мне предстояло сдать экзамен, после чего я должен был получить лицензию адвоката. В моей голове было достаточно знаний, но столько же в ней было и сомнений. Я почему-то был уверен в том, что все завалю, обязательно где-нибудь ошибусь и страшно опозорюсь. Этого не случилось. Экзамен я сдал, лицензию получил и не опозорился. Но чего это стоило... Я старался игнорировать факт смерти матери, убеждая себя в том, что я вообще не должен об этом думать, но ничего не получалось. Думал. Много, долго, днями и бессоными ночами. Нет, я не скучал. Я жалел. Жалел о многом, о том, что сделал и чего сделать не успел... У меня голова разрывалась от сожалений. Естественно, что долго я так не протянул и снова вернулся к таблеткам. Работать с ними было трудно, но без них... Без них я чувствовал себя гораздо хуже. Жалею ли я, что начал их пить? Да, наверное, я жалею. Ни одна таблетка в одиночку не может решить проблему, которая кроется в голове. Безусловно, я это понимал, но мне почему-то всегда казалось, что времени на себя у меня нет. Я чувстовал, что медленно, но иду к краю пропасти, но считал, что работа важнее. Кто знает, может быть, включи я голову тогда, сейчас все было бы иначе?.. Может, у меня было бы будущее? Может, в моей жизни стало бы чуть больше счастья? Может, я бы не писал сейчас это? О, и снова сожаления. Жаль, жалею... К черту. Мне не о чем больше жалеть. Я всю жизнь прожил под гнетом сожалений, но ничего они не изменили. Я жалел о том, что дал отцу уйти из дома в ту ночь, когда он умер, но это его не оживило. Жалел о том, что не отговорил Сольюн от тех злосчастных соревнований, но вернуться в прошлое и все изменить не смог. Жалел о том, что мама... Обо всем жалел, но все было как и прежде. Отца мне никто не вернул, могила Сольюн осталась на том же месте, а мама меня так и не полюбила.  Я снова ухожу не туда.  Я хорошо помню день экзамена. Мне было двадцать шесть, но в характере моем мало что изменилось. Так и остался слабаком. Я стоял напротив Юльхи и повторял: - Все завалю.  Она не сдавалась: - Нет, ты справишься! - Нет, не справлюсь. - Справишься. Кончай чушь нести.  - Я... - Справишься! - А если нет? - Тогда перетанешь тянуть время и женишься на мне сразу после экзамена. Я побледнел. - Издеваешься? Не, Юльхи, сначала работа и деньги, а потом уже свадьба. Как я могу на тебе жениться, если у меня ничего еще нет? Она широко улыбнулась и похлопала меня по плечу.  - Сдай экзамен и тяни дальше. Разрешаю. Деваться было некуда. Я вдохнул, выдохнул, взял себя в руки и все сдал. Свадьбу отложили.  Я всей душой любил Юльхи. Сказать честно? Я был бы только рад жениться на ней раньше, но считал до ужаса неприличным заключать брак с девушкой из богатой семьи, не имея при этом ни гроша в кармане. Любви моей могло быть сколь угодно много, но в деньги она, увы, не превращалась ни при каких обстоятельствах. Удивительно то, что Юльхи в этом никакой проблемы не видела. Она без конца пыталась убедить меня в том, что деньги - последнее, о чем я должен думать, но верилось мне в это слабо. В итоге я пообещал ей, что мы поженимся сразу, как я закончу стажировку, сдам экзамен и освоюсь на работе. Она согласилась. Жить вместе мы начали сразу после того, как я начал работать. Сделано это было во избежание скандалов и разборок после свадьбы. Мы решили попробовать, каково это - делить одну комнату, спать в одной постели, мириться со странными привычками друг друга... Не зря. Юльхи, например, терпеть не могла мой излишний перфекционизм во всем, а меня, напротив, раздражала ее любовь к "творческому беспорядку". К счастью, этот вопрос мы решили быстро и без громких ссор: я постарался относиться спокойнее к легкому отклонению от идеала, а Юльхи стала немного аккуратнее. Но прежде, до совместной жизни, я и подумать не мог, что иногда нам будет так сложно. Различий у нас было много, пусть и не все из них мешали в жизни. Юльхи обожала острое, а мне становилось от него плохо. Я любил работать за обеденным столом, а она считала это плохой привычкой. Ей нравился активный отдых, а я предпочитал ему сон и чтение. Сон... Я спал всегда и везде, но только не по ночам. Юльхи, как мне кажется, ненавидела меня за это. Я ложился в постель под утро, если ложился вообще. Часто я даже не доходил до кровати: заканчивал с работой и слышал, как звенит будильник. Но всякий раз, когда мы выкраивали немного свободного времени и решали что-то посмотреть, например, я клал голову ей на плечо и засыпал на половине фильма, даже если он был до жути интересным. Пару раз я даже умудрился уснуть прямо за ужином, едва не окунувшись лицом в тарелку с супом. Юльхи это страшно не нравилось. И я ее прекрасно понимаю. Противоположности притягиваются. Ни одно различие не смогло нас рассорить. Я потихоньку свыкся с привычками Юльхи, а она смирилась с моими. На работе я освоился, время прошло... И мне предстояло исполнить свое обещание. Я купил красивое кольцо, на которое Юльхи давно положила глаз. Она демонстративно заглядывалась на него всякий раз, когда мы проходили мимо, а потом добавляла, что с радостью носила бы такое. Женские намеки часто бывает трудно понять, но этот был таким явным и жирным, что не понять его было бы попросту глупо.  На выходных мы решили съездить на природу, подальше от шумного города. С самого утра Юльхи вела себя как-то странно. Я несколько раз спрашивал, в порядке ли она, на что она просто молча кивала. Я половину дня допытывался у нее, что происходит, пока не получил ответ прямо в лоб: - Я беременна, вот что! Сказать, что мне поплохело - ничего не сказать. Это было слишком неожиданно. - Серьезно? - Серьезно. Что, не хочешь, да?.. Я понимаю... - Господи, - перебил я ее, расплываясь в счастливой улыбке, - да это же прекрасно! Она тяжело вздохнула, всем своим видом напоминая о том, что она, незамужняя девушка, беременна, а отец ребенка с предложением явно не торопится. И я понял, что время пришло. После недолгой прогулки Юльхи присела на траву, а я - рядом с ней. С холма открывался дивный вид, на который она засмотрелась и не заметила ничего странного в моей просьбе дать руку. Она вздрогнула, когда что-то холодное коснулось ее пальца, но не обернулась. Я отпустил ее руку, позволяя ей рассмотреть кольцо, а сам осторожно обнял ее за плечи и тихо, не нарушая покоя этого места, спросил: - Ты выйдешь за меня? Она молча повернулась. На ее лице блестели дорожки от слез. Я замер, ожидая ее ответа. В тот момент мне действительно показалось, что она может сказать "нет".  Я даже успел подумать, что слезы у нее не от радости, а от какой-нибудь обиды... Но долго мне гадать не пришлось. - Конечно, - расплакалась Юльхи, - конечно!  Она бросилась на меня с объятиями, повалила на землю и несколько раз поцеловала в щеку, все еще рыдая. Я обнял ее в ответ. - Кольцо дорогое, - вдруг вздохнула она. - Мне неловко даже, взял бы что-нибудь попроще... Я посмотрел на нее непонимающим взглядом. - Тебе? Попроще? Юльхи, ты заслуживаешь только лучшего. Я не буду экономить на тебе.  - Но это ведь правда большая сумма... - С каких это пор ты думаешь о деньгах, а? Забудь, умоляю, ты не должна думать о том, сколько оно стоит. Тебе нравится? - Да, - кивнула она. - Ну и отлично. Знаешь, Юльхи, за те девять лет, что мы вместе, ты сделала для меня гораздо больше, чем сделал я для тебя. Уж кольцо-то хорошее я могу тебе подарить. - Чего? Я тебе ни копейки не дала.  Я улыбнулся и погладил ее по волосам.  - Не в деньгах дело, не в деньгах...  - Спасибо, - прошептала она. - Это ведь не потому, что я беременна, да? Ты ведь... Я приложил палец к ее губам, прося помолчать. Она затихла и уставилась на меня.  - Нет. А ребенок... Это чудесно, Юльхи. Как давно узнала? - Сегодня утром, - покачала головой она. - Ты точно не против? - Во-первых, - начал я, - у меня нет никакого права решать за нас двоих. Во-вторых - мы не дети малые, я все понимал. Я готов к ребенку. Если и ты тоже...  - Конечно, - кивнула она, - готова, а как иначе? Она легла рядом со мной, посмотрела на голубое небо и неожиданно попросила: - Слушай, давай без пышных торжеств? Просто распишемся. - Почему? - удивился я. Юльхи вздохнула и ничего не ответила. Я вопросительно посмотрел на нее, не понимая, чего она хочет. - Опять о деньгах думаешь? Она помотала головой. - Нет. Просто... Ну знаешь... Свадьба - это родители, друзья. А у нас их нет. - А-а, - протянул я, - допустим, у меня их и впрямь нет. А у тебя? Она еле заметно улыбнулась, махнула рукой и ответила: - Поверь, лучше считать, что у меня их тоже нет. Я расстроено посмотрел на Юльхи. - Так и не помирились?.. - Куда там... Нет.  Я помрачнел. Ужасно было думать, что именно из-за меня они и поссорились. - Не думай об этом, - вздохнула Юльхи, прочитав все мои мысли у меня на лице, - в этом нет твоей вины. Они бы не приняли любой мой выбор, дело не в тебе. Да и какая разница, а? Я ведь тебя люблю. Какое мне дело до того, что думают они? - Не говори так. - Минхек. Я посмотрел ей в глаза. Она повернулась на бок, дотронулась рукой до моей щеки и ободряюще улыбнулась. Мне пришлось улыбнуться в ответ. - Я буду носить это кольцо до самой смерти, - вдруг заявила Юльхи. Я поморщился. - Мы не в твоем мюзикле, я напоминаю. Она улыбнулась. Я добавил: - Надеюсь, я никогда не узнаю, сдержала ли ты обещание. - Надеешься умереть раньше меня, да? Я утверждающе кивнул.  - Вот тебе и мужчина, - демонстративно закатила глаза она. - А обо мне ты совсем не думаешь, да?  Я замялся. Она села, склонилась надо мной, лежащим на траве, хитро улыбнулась и предложила: - Давай мы просто умрем в один день? Я засмеялся. Снова кивнул.  - Лет так через пятьдесят, - добавила она. - Кстати, как насчет свадебной клятвы, а? Дадим ее прямо здесь и сейчас, пока мы такие счастливые и полные любви? Я поднялся на ноги и протянул руку Юльхи, помогая ей встать. Она отряхнула платье, поправила короткую юбку, упорно не желавшую лежать спокойно, распустила волосы и встала напротив меня. - Повторяй за мной. Я выпрямил спину, поправил растрепавшиеся волосы и осторожно взял маленькие руки Юльхи в свои. Она сияла и светилась от счастья. Ее желтое платье идеально вливалось в эту картину, состоящую из зеленых холмов, синего неба и ярких цветов. Я же был подобен тени, призраку, облаченному в черное. И мы, казалось бы, люди из разных миров, с разных картин, сейчас стояли рядом и держались за руки, давая друг другу какие-то обещания. Наверное, мы были работой какого-нибудь сумасшедшего художника или писателя, потому что только безумец мог сделать настолько разных героев парой. - Клянусь любить тебя в горе и в радости, - начала Юльхи. - Клянусь любить тебя в горе и в радости, - повторял я за ней так, словно слышал эту клятву впервые. - В богатстве и в бедности, - дрожащим голосом продолжала она. - В богатстве и в бедности, - тихо повторил я. - В болезни и в здравии, - уже почти шептала Юльхи. - В болезни и в здравии, - сказал я еще тише. - И даже смерть не разлучит нас, - закончила она. - Пока смерть не разлучит нас, - прошептал я, уже не повторяя за ней. Интересно, кто из нас был ближе к правде? Разлучит нас смерть или сделает ближе? Думаю, что скоро я это узнаю, но рассказать, увы, никак не смогу. Но вы, наверное, узнаете сами, когда настанет час. Всему свое время. Юльхи сделала вид, что не заметила того, как я произнес последние слова, а только расплылась в счастливой улыбке, подошла ближе и поцеловала меня, перед этим притянув к себе обеими руками, потому что иначе дотянуться до моего лица не могла. Она и впрямь была крошечной: ростом выходила всего на метр шестьдесят и фигурой отличалась очень тоненькой и стройной. Рядом с ней я выглядел гигантом, хотя таковым не являлся. Сначала было неловко и неудобно, но со временем мы просто свыклись с двадцати шестью сантиметрами разницы и перестали их замечать. По дороге домой я снова спал, положив голову на плечо теперь уже жене. Мы долго гуляли, смеялись и улыбались, вкусно ели и без конце обсуждали планы на будущее. То был первый и последний раз, когда я их строил.  Через несколько днней мы расписались и стали законными мужем и женой. Юльхи верно подметила, что у нас не было ни семьи, ни друзей, поэтому мы просто встретились с Чонсу и сообщили ему новости за ужином. Он пытался это скрыть, но я видел, как его глаза заблестели от подступивших слез. И тогда я понял, что мы с Юльхи немного ошиблись: у нас была семья в лице Чонсу. Мы делили с ним и горе, и радости, и он всегда был готов придти на помощь... Семьей далеко не всегда оказываются те, с кем мы носим одну фамилию и одну кровь. Иногда это бывают люди, которые встречаются совершенно случайно и внезапно, но оказываются даже ближе и роднее, чем те, что были рядом с самого начала. Я и по сей день считаю своей семьей лишь троих: Юльхи, Чонсу и Сольюн, хотя, конечно, безмерно благодарен и родителям, которые помогли мне появиться на свет, но так и не стали близкими, которым я бы доверил что-то сокровенное. После ужина Чонсу отвел меня в сторонку, скрестил руки на груди и сказал: - Не смей ее расстраивать. Узнаю - пристрелю.  На шутку это не походило. Пристрелить он мог. - За кого ты меня держишь, а? - слегка обиженно поинтересовался я. - Я женщин не обижаю. Он вздохнул, покачал головой и предупредил: - Не делай вид, что меня не понял. Она тебя обожает и готова терпеть все твои выходки, но не смей, слышишь, не смей этим пользоваться! Люби ее и береги.  Я кивнул. Он со всей серьезностью посмотрел на меня, а потом слегка улыбнулся и добавил тише прежнего: - И себя береги. И улыбайся чаще, тебе идет. Приятно видеть тебя счастливым. - Похоже на прощание, - совершенно не к месту подметил я. - И опять ты за свое, - разочарованно ответил Чонсу. - А я-то думал, что в двадцать восемь ты будешь позитивнее смотреть на жизнь. Я пожал плечами. - Может, к тридцати что-то изменится... Но я, если честно, ничего не обещаю. - Все еще пьешь таблетки и не занимаешься своей головой? Я молча кивнул. Чонсу похлопал меня по плечу и сказал: - А я все еще верю в то, что ты справишься.  - Спасибо, - еще раз кивнул я, - спасибо. Наверное, теперь у меня нет другого варианта, кроме как жить... У меня жена и ребенок, как же я могу сдаться?..  С кухни раздалось громкое: - Я чай налила, вы идете? На этом наш разговор закончился. Оборвался, если можно так сказать, так и не дойдя до логического завершения. А может, он в нем и не нуждался... В следующий раз с Чонсу мы встретились и пообщались по очень странному поводу и при не менее странных обстоятельствах. Началось все с того, что я пришел на спектакль Юльхи. Она решила играть до того момента, пока не станет видно живот, убедив меня в том, что без сцены она чувствует себя несчастной и опустошенной. Мне, конечно, эта идея не очень нравилась, но что я мог сделать? У меня не было никаких убедительных доводов, которые я мог бы привести против ее идеи.  Юльхи всегда хотела, чтобы я хотя бы разок увидел ее выступление, поэтому я впервые в жизни поставил личную жизнь выше работы и использовал выходной по назначению. Тот день я запомнил так ярко и красочно... Юльхи без конца сетовала на то, что "Ромео и Джульетта" - не та постановка, которую мне стоило бы смотреть с ее участием, но я был непреклонен.  Точно скажу, что Джульеттой она была прекрасной. Ей шли эти платья, этот блеск, эта роскошь... Она была рождена для них. Я смотрел на нее и с горечью думал о том, что лишил ее всего этого. Может, если бы я не ответил ей тогда, не повернулся, то все было бы иначе. Сейчас у меня были деньги, я мог дать ей все, но она, уже привыкшая к скромности, этого больше не желала. Впрочем, какой смысл в этих рассуждениях? Могло быть все, что угодно, но есть только то, что уже случилось. Об остальном рассуждать бессмысленно. Весь мюзикл я смотрел только на Юльхи. Мне было совершенно неважно, что делают остальные персонажи, я их не замечал. Для меня имела значение только Джульетта, только она, она одна... В конце постановки я, не побоюсь этого слова, рыдал. На меня оборачивались люди, а я тихо извинялся и вытирал текущие по щекам слезы. После стольких смертей я попросту не мог смотреть на то, как самый близкий и родной мне человек умирает, пусть и делает это не по-настоящему.  Когда все закончилось, занавес опустился и Юльхи ненадолго вышла ко мне, я сделал совершенно несвойственную себе вещь. Я просто подошел, уткнулся ей в плечо и заплакал. Она обняла меня, погладила по голове и с сожалением сказала: - Я же говорила, что тебе не стоит на это смотреть.  Я, словно не слыша ее, шептал: - Я тебя люблю. Люблю, люблю... Ты только не умирай. На сцене - сколько угодно, но... - Тише. Она усадила меня в кресло и присела рядом, держа мои руки в своих. Улыбнулась, посмотрела мне прямо в глаза и заверила: - Я не собираюсь умирать. У меня еще вся жизнь впереди. Я тебя не оставлю. Веришь мне? Не оставлю. Ни за что. Я с тобой. Я с тобой и я никуда не уйду, пока ты сам об этом не попросишь.  Я кивал на каждое ее слово, постепенно приходя в себя. В завершение своей речи она поднялась, наклонилась ко мне и чмокнула в щеку, оставив на ней след помады. Тут же заметив его, она стерла помаду с моей щеки рукавом кофты, небрежно накинутой поверх "свадебного" платья. Я опустил глаза и внимательно посмотрел на него, стараясь представить, как она выглядела бы в нем на настоящей свадьбе. Она заметила мой взгляд и поинтересовалась: - Красиво? - Очень. - Смотри, - улыбнулась она, - ты в костюме, я в платье... Свадьба удалась, а? Я снова кивнул и поспешно отвел взгляд, чтобы Юльхи не разглядела в нем мое бесконечное сожаление. Поднялся на ноги. Она указала рукой куда-то и сказала: - Иди и приведи себя в порядок, умойся. Я переоденусь, попрощаюсь с коллегами и буду ждать тебя у выхода, ладно? - Хорошо, - согласился я и ушел. Умывался я долго. А может, мне только показалось? Во всяком случае, когда я подошел к выходу, Юльхи там не оказалось. Я решил подождать ее немного, но она не пришла ни через пять, ни через десять, ни через двадцать минут. На звонки он тоже не отвечала, и в сердце мое закралась тревога: может, с ней что-то случилось? Мои чувства не подводили меня никогда. Почти сразу после того, как мне пришла в голову мысль о том, что что-то случилось, из гриммерки раздался истошный женский вопль, который тут же затих, будто кто-то закрыл кричащей женщине рот. Я рванул в ту сторону, откуда слышал крик, открыл дверь и увидел пренеприятнейшую картину: какой-то до неприличного взрослый мужчина прижимал мою жену к стене и целовал ее шею и грудь, а она изо всех сил пыталась от него отбиться, но никак не могла.  Время на размышления я тратить не стал. Какие тут могли быть размышления? Испытав сначала ужас и отвращение, а потом страшной силы ненависть к тому ублюдку, что посмел прикоснуться к моей жене, я, не тратя ни секунды, практически оторвал его от нее, с хрустом вывернув его локоть. Он опешил, вскрикнул от боли и тут же замолчал. Я со всей дури ударил его кулаком в лицо, разбив эти мерзкие губы и нос, только что касавшиеся Юльхи. Он рухнул на пол. Я замахнулся, чтобы ударить его еще раз, но она вцепилась в мою руку и со слезами на глазах прошептала: - Не надо. Я пошатнулся. Опустил руку. Юльхи осела на пол, закрыла лицо руками и разрыдалась. На ней было одно только белье. Платье валялось на полу. Мне стало плохо. Что случилось бы, какие страшные вещи он сотворил бы с ней, опоздай я хоть на мимнуту?  Я снял с себя пиджак и накинул его на нее, попутно оглядывая гриммерку в поисках ее одежды. Мерзкий ублюдок внезапно подал признаки жизни: - Ты мне руку сломал, - завизжал он, - руку! В дверях появилась женщина, которая, как мне показалось, в спектакле играла кормилицу Джульетты. Я инстинктивно подвинулся, закрывая собой Юльхи, все еще плачущую на полу. Женщина ахнула, увидев измазанное кровью лицо мужчины и мою окровавленную руку. Закричала: - В полицию позвоните! Я все-таки нашел одежду Юльхи и помог ей одеться, но пиджак не забрал. Она укуталась в него, уткнулась носом в воротник, вдохнула запах парфюма и заплакала еще сильнее. Я крепко обнял ее и принялся гладить по голове, непрерывно повторяя: - Я с тобой, все в порядке, я успел. Он ничего тебе не сделает, я с тобой, я здесь... У меня внутри все ныло и болело, и я бы тоже хотел расплакаться, но моим приоритетом было успокоить Юльхи. Ее трясло, но не от холода. Я прижимал ее к себе, а она все плакала... В полицейском участке оказалось, что ублюдок, которому я разбил лицо - директор театра. Также Юльхи поведала, что он домогался ее неоднократно, но сегодня перешел все границы. А эта сволочь... Он сидел за соседним столом и кричал, что это все - наглая клевета и проделки завистников. Потом он заявил, что засудит меня и "девчонку, наглую змею, которую пригрел на груди". У Юльхи началась самая настоящая истерика, и я поспешил вывести ее в коридор, чтобы успокоить, где и встретил своего лучшего друга, облаченного в форму и держащего в руках стопку бумаг. Он внимательно оглядел нас двоих, явно не ожидая такой встречи и растерянно уточнил: - Что-то случилось? Я коротко рассказал ему о случившемся, стараясь говорить как можно тише, чтобы Юльхи не слышала эту мерзость еще раз. Чонсу был поражен не меньше моего, но самообладание сохранил. Отвел меня в сторону и спросил: - Сильно ударил? - Да черт его знает, - почти выплюнул я. - Руку сломал и нос, может быть.  Он задумался.  - По идее...  - А без идеи? Шишка важная, отмажется. Еще и меня с Юльхи виноватыми сделает.  Чонсу тяжело вздохнул, неопределенно качнул головой и сказал: - Сделаю все, что в моих силах. Поговорим позже, я работаю.  Он удалился, а я сел рядом с Юльхи, обнял ее и снова начал успокаивать самыми банальными и простыми фразами, какими успокаивают маленьких детей. Еще около двадцати минут она дрожала и всхлипывала, а потом уснула, положив голову мне на грудь.  Через какое-то время передо мной появился Чонсу. Он был бледным и каким-то поникшим, словно случилось что-то страшное. Я хотел спросить, что произошло, но мне не пришлось. Он начал первым: - Он не будет подавать на тебя в суд и твое имя полностью исчезнет из материалов дела. - Говори до конца, чего уж тянуть... Он прижал пальцы к вискам, словно у него начинался приступ головной боли. Посмотрел на меня. - Дело будет закрыто.  - Твою мать! - Тише, - попросил он, сев рядом, - голова болит. - И его не накажут? - Нет. - Да к черту! Справедливость... Да нет никакой справедливости! Побеждает тот, у кого есть деньги. Тот, у кого их больше. Чонсу поднял голову и с горькой усмешкой посмотрел на меня. Тихо спросил: - Ты только сейчас это понял, Минхек? Ты ведь адвокат... Мог бы догадаться и раньше. - Тебе кажется это нормальным? - вспылил я. - Нет, - покачал головой он, - не кажется. Просто странно слышать подобного рода заявления от человека, защищающего людей в суде за деньги.  - Тебя смущают деньги? Или сам факт защиты? Боже, я скорее умру, чем буду защищать подобную тварь. Мне деньги пахнут. Я защищаю тех, кто этого заслужил, тех, кто действительно нуждается в помощи. А ты!.. Я осекся. Чонсу с горечью смотрел на меня, на Юльхи, мирно спящую в моих объятиях... - Ты правда думаешь, что я сейчас о каких-нибудь взятках? Вот уж не думал, что я так низко упал в твоих глазах. Я молчал. Чонсу закрыл лицо руками, посидел так с минуту, а потом еле слышно сказал: - Когда-нибудь ты поймешь... Обязательно поймешь... Молюсь, чтобы случилось это не скоро.  Он встал, устало потер глаза и печально улыбнулся мне. - Идите домой. Спокойной ночи.  Я не нашел в себе ни единого слова, которым мог бы ему ответить. А Чонсу окинул меня взглядом напоследок, развернулся и ушел, то и дело прижимая пальцы к вискам.  Домой мы вернулись в третьем часу ночи. Я донес Юльхи, снова уснувшую в машине, до кровати, укрыл ее одеялом, а сам ушел на кухню и сделал то, чего никогда не должен был.  Еще до беременности Юльхи решила попробовать вино, которое ей где-то подарили. После первого же глотка она заявила, что это редкостная гадость. И сейчас, смотря на эту бутылку, я понимал, что именно такая гадость мне нужна, чтобы не сойти с ума. Я напился. Прежде я никогда не пил, поэтому несчастной половины бутылки мне хватило сполна. Я пил, смотрел в потолок и вспоминал, как умер папа. Сжимался от этих мыслей, а потом пил дальше, подписывая себе смертный приговор.  Я становился похожим на отца.