3. Низменные желания.

Я был похож на тварь.

Зверь победил, и ныне

Хотел я только жрать, сношать и убивать.

Я опустился в адские глубины.

Вскрываю глотку, выпиваю,

Пытаясь утолить бездонный голод.

Нет у него краёв, и нет начал.

Он только требует, но никогда не насыщает.

Не будет смерти мне, не будет мне покоя,

На вечные страданья обречён.

Я пал, я жалок, отвратителен, ничтожен

Мне место лишь на самом дне, в помоях.

Но Ты взираешь с высоты небес

Во мглу, на жалкое отродье,

И сострадание твоё мне душу бередит.

Не ненавидишь?

Почему же?

Ведь недостоин даже взгляда твоего.

О, я люблю тебя

Любовью извращенной,

Любовью зверя неразумного,

Алкающего, жаждущего

Сгоревшего в порочных чувствах и желаньях.

Ты недостижима.

Ты там, в свету и благодати.

Ты ангел, дух, мираж и наважденье.

Я бы хотел припасть к твоим ногам

И облизать их как покорная скотина.

И если б ты позволила коснуться —

Сожрал бы,

Опорочил,

Изнасиловал.

Я помню, как сплетались мы в единое,

Как лилось алое вино во славу нам,

Как Звери наши обретали единение

И благо от прикосновения.

Вселенная была нам не нужна

Пока мы были вместе,

За гранью жизни, в смерти вечной.

Всё потеряно.

И нет покоя мне и Зверю моему.

      Сон больше походил на бред. В мыслях всплывали стихотворные строчки, но едва в них намечался ритм или рифма, они тут же рассыпались, таяли, так и не обретя завершенность.       Вампир метался в своём ложе, комкал и рвал когтями атласные простыни, иногда всхлипывая или низко, по-звериному постанывая. Его тело было будто объято пламенем, и он корчился в нём, не в силах вынырнуть из кошмара. Гроб был только красивой декорацией для забредавших в замок простолюдинов, желавших стать бесплатным ужином, гораздо удобней было спать в большой, мягкой кровати с кучей подушек и одеял, но сейчас никакие удобства не могли унять терзавшую вампира боль. Аделаида с горечью наблюдала за ним, не в силах помочь. В её нынешнем обличье она не могла ни спать, ни есть, ни касаться любимого. Он мог лишь слышать её голос и видеть её призрачный силуэт в том самом роскошном платье, в котором она была в свой последний час, и у неё не было ответа, это его воспоминание о ней, воплощенное в реальность, или какой-то отголосок её самой, вытянутый из небытия.       Себастьян вновь застонал и выгнулся, сквозь веки блеснули белки закатившихся глаз, и Аделаида приблизилась к нему, обхватив призрачными руками за шею.       — Я здесь, дорогой. Я с тобой. Пожалуйста, успокойся, всё хорошо.       Она попыталась поцеловать его в лоб, зная, что он не почувствует ничего, кроме лёгкого холода, но к её облегчению, это сработало. Вампир сперва замер, а потом расслабился, откинувшись на подушки.       — Ничего не хорошо, любовь моя. Я чувствую себя Зверем, сорвавшимся с поводка, но нет рядом горла, в которое я бы вцепился. Ты здесь, но не здесь одновременно, и это разрывает меня.       Себастьян открыл глаза и теперь с тоской смотрел на возлюбленную. Голос его был тихим и надломленным.       — Прости меня. Я не могу отринуть жалкие плотские желания, не могу стать выше Зверя, в отличие от тебя. Я всегда восторгался твоим самоконтролем, ты запросто могла взять себя в руки, когда буквально каждая клетка твоего тела требовала крови, а я…       — Не говори глупостей, дорогой. Ты справлялся ничуть не хуже. Разве не помнишь тот приём в замке короля Лейпцвига? Куча людей, света и серебра, а потом оказалось, что у короля есть придворные маги. Нас едва не раскрыли, но ты так искусно притворялся смертным, что в итоге заподозрили какого-то барона вместо тебя.       — Да, потому что ты была рядом. Одного твоего прикосновения было достаточно, чтобы успокоить меня, а сейчас…       Вампир откинул в сторону тяжелое одеяло, и Аделаида увидела то, о чём и так догадывалась.       — Жалкая, низменная плоть, которая смеет диктовать мне правила, — вампир прикрыл глаза рукой, будто стыдясь самого себя, — но я ничего не могу с этим сделать. Я желаю тебя. Я вытащил тебя с того света, но мне и этого мало. Я хочу заполучить тебя всю целиком, слиться с тобой, как это бывало раньше, ибо только тогда я чувствовал себя по-настоящему… живым. Как бы нелепо это не звучало.       — Тебе нечего стыдиться.       Аделаида скользнула призрачной рукой по воспаленному телу, обласкала пальцами полную жара и крови плоть, и даже этого хватило, чтобы вампир вновь застонал и прикусил свою руку.       — Ты же помнишь, что было после этого приёма у короля? Что мы потом устроили? Ты принёс мне кровавый дар…       — А ты позволила мне воплотиться в огромного нетопыря. В моей груди зияла дыра, потому что я выцарапал из неё своё сердце и преподнёс тебе.       — И оно билось так часто, а ты был так полон страсти…       — Ох, дорогая…       Чем дальше заходил их разговор, тем чаще и громче дышал вампир. С его губ срывались хриплые вздохи, а его плоть болезненно пульсировала, оставляя влажный след на нижнем белье. В конце концов, он окончательно сорвал с себя всю одежду и обхватил ноющий низменной похотью отросток, чувствуя отвращение к себе за потакание столь жалкому и грязному желанию. Аделаида плавно переместилась вниз и уселась на бёдра вампира. Призрачные оборки её платья растеклись по телу Себастьяна, окатив новой волной холода.       — Мой дорогой. Неужели ты думаешь, что меня не терзают подобные желания? У меня нет тела, способного чувствовать, что чувствуешь ты, но я помню, как хорошо нам было вместе. И я, так же, как и ты, хочу вернуть эти ощущения. Только с тобой я обретала полное единение, только тебя я люблю и хочу вновь обнять и вкусить тебя. Во всех возможных смыслах.       Она гладила его едва очерченными пальцами и двигала бёдрами в такт движений его руки, ничего не ощущая, но желая ощутить не меньше, чем он. В какой-то момент её платье испарилось, растаяло как снег, явив её оголенное тело, всё такое же прекрасное и утонченное, пусть и неосязаемое. Вампир жадно пожирал глазами этот недосягаемый образ, разрываясь между болью и плотским удовольствием, отвращением к себе и блаженством, одурманенностью и осознанием, что это всего лишь иллюзия.       Её призрачные волосы плавно колыхались следом за её движениями («рыжие, рыжие как медь, мягкие и шелковистые»), равно как и пышная грудь («упругая, горячая, с запахом мускуса и мёда»), но так, будто она находилась глубоко под водой. Он знал каждый изгиб этого идеального, божественного тела, которому безоговорочно поклонялся, воображение дорисовывало даже звуки и запахи, которые оно бы издавало, но для полного завершения картины не хватало его рук на этой груди, мнущих и стискивающих её в порыве страсти. Не хватало его губ на этой изящной шее, ключицах и пухлых губах, и оставленных следов от его зубов.       Он хотел вознести ей все почести, преподнести ей самые ценные дары, а потом бросить себя к её ногам, припасть к её бёдрам и вкусить её нектар, возблагодарив за одну лишь возможность коснуться священного сосуда, заполнив его от края до края своей любовью. Их соитие больше походило на ритуал, на акт самопожертвования друг другу, полной отдачи и слияния, священного исступления, которое бывает у настоящих фанатиков, а сейчас… Эта жалкая однобокая пародия вызывала лишь отвращение, но и отказаться от неё вампир не мог.       В момент, когда буря противоречивых чувств достигла своего апогея, Себастьян вскинул руку, пытаясь прижать Аделаиду к себе, но пальцы прошли сквозь неё, схватив лишь пустоту. И пусть она и прильнула к его груди, кроме опустошения и холода он ничего не почувствовал.       — Я здесь, с тобой, дорогой, — Аделаида обхватила его призрачными руками и стала покрывать поцелуями.       Как будто холодный туман касался его лица.       Стылая спальня, стылая дымка перед глазами, опостылевший, пустой мир, и колючие льдинки где-то за глазными яблоками.       Он ненавидел это.       Ненавидел давать слабину.       Сперва треснула восковая маска губ, искривилась, обнажив клык, прокусивший до крови кожу, потом поломались плавные линии скул, сморщились брови, пролегли морщины в уголках глаз, а следом и всё тело надломилось, содрогнулось, скрючилось, перевернувшись набок. Грязное и опустившееся.       Никто и никогда не видел плачущего вампира, и не стоило этого видеть, ведь, как известно, слёзы его черны как сама бездна Ада, а если и удастся собрать хоть одну слезинку с отвратительной твари прежде, чем испустит дух на костре, поработит она твою душу, сделает сердце чёрным и чёрствым, и не будет тебе спасения ни на Небесах, ни в Преисподней.       Аделаида свернулась комком рядом с Себастьяном, прислушиваясь к его рыданиям, сотрясавшим всё его тело. Она чувствовала печаль, но какую-то далёкую и притуплённую. Как будто где-то была она настоящая, способная испытывать истинные чувства, а до неё нынешней доносились лишь отголоски этих чувств. И так было со всем. Воспоминания о любви, воспоминания о страсти, желание помочь, спасти, пожертвовать собой, но только потому что она знала, что та, настоящая Аделаида так точно сделала бы. Только страх был настоящим. Страх, что она — всего лишь сотканная из его воспоминаний иллюзия, и стоит ему отринуть эту боль, сдаться и попробовать двигаться дальше, как она испарится и перестанет существовать.        И пусть она знала, что Себастьян ни за что не опустит руки, доберется до самой сути, сколько бы времени это ни заняло, но не думать о том, что было бы лучше остаться лишь мертвым воспоминанием и не висеть тяжким грузом на сердце самого любимого создания, она не могла. Свои сомнения она бы ни за что не озвучила, ведь пока она была рядом, вампир жил надеждой, верой в то, что всё образуется, и это чувство единственное удерживало его в здравом уме, помогая контролировать Зверя, Жажду и, самое главное, чувство Отчаяния в чужом, потерянном мире, где не было ничего знакомого или ценного.       — Я люблю тебя.       — И я тебя.