(Не?)удачное заклинание

— Ну и какого хера сейчас было? Нотт говорил тихо, почти шептал, однако в ночном школьном коридоре этот тон неприятно ударил по барабанным перепонкам. Гермиона сглотнула. Она сама не понимала, как это произошло. Вроде хотела невербально наколдовать Люмос, но вместо этого окатила однокурсника водой. — Грейнджер? Я задал вопрос. Он поддел серый форменный джемпер за края и стянул его с себя. С недовольным выражением лица выжал его. Гермиона отступила на шаг, готовая провалиться сквозь землю от стыда, страха и чувства глупой вины: белая рубашка Нотта тоже вымокла, она липла к его телу. С тёмных кудрей срывались капли воды на его щёки и плечи. Девушка поймала себя на мысли, что отвести взгляд от его груди, обтянутой влажной тканью, удаётся с трудом. Тем временем Нотт опёрся плечом о стену и медленно потянул за узел галстука вниз, ослабив его, а потом вовсе снял с шеи тёмно-зелёную ткань и намотал на кулак. Он почему-то глубоко дышал... Был в ярости? Ещё бы! Вряд ли в его планы входило оказаться облитым холодной водой посреди коридора зимой! А язык будто бы прилип к нёбу, отказываясь отвечать на вопросы Теодора... — Я... Мне... Мне очень жаль, прости, — от собственного лепета захотелось сбежать подальше. Гермиона ощутила, как пылают щёки, и, поблагодарив Мерлина за полумрак коридора, так удачно спрятавший её стыд, задалась вопросом: кровь устремилась к скулам из-за чувства вины или из-за того, что чёртов Тео Нотт стоял, привалившись к стене, и мучительно медленно расстёгивал пуговицы своей рубашки... — Д-давай помогу высушить?.. — она дрожала, как и её голос. Нотт поднял голову и странно улыбнулся. В тусклом лунном свете он вдруг показался Гермионе эфемерным и нереальным. — Высушить... одежду? Спасибо, я справлюсь сам, — он щёлкнул пальцами. Гермиона прикрыла глаза, когда кожи коснулся лёгкий поток тёплого воздуха. Она распахнула ресницы и увидела, что Нотт поправлял манжеты на сухой, но всё ещё расстёгнутой рубашке. Пресс... У него был пресс, надо же! Захотелось помотать головой в разные стороны, чтобы прогнать наваждение, но взгляд заскользил от пупка вниз, по дорожке тёмных волос. По ощущениям кожа на собственных щеках раскалилась докрасна, ведь теневая сторона её души очень захотела узнать, что там, ниже. Гермиона глубоко вдохнула. Ей казалось, что она пялится на него целую вечность; на деле прошло не больше десятка секунд. — Как видишь, я прекрасно справился сам, — он ловко продел нижнюю пуговицу в петельку, — однако тут довольно холодно... — вторая пуговица встретилась со своей петлёй. — Я бы не отказался, если бы ты предложила меня согреть. — Ч-что? — Должна же ты загладить вину за этот душ, Грейнджер? Ноттовские пальцы замерли у третьей пуговицы, а Гермиона задалась вопросом, на что ей намекает Теодор. От одного предположения во рту пересохло, а собственная форма показалась лишней. Не может же он... Как раз-таки может! Им по девятнадцать лет, они одни в тёмном пустом коридоре. За плечами война, страх и боль, гибель устаревших взглядов и предрассудков. Она сделала шаг вперёд, затем ещё и ещё. Шагала, пока между их телами не осталось пары десятков сантиметров. От предвкушения чего-то неизвестного покалывало кончики пальцев и практически пропало дыхание. Нотт прожёг её взглядом, а затем накинул свой собственный галстук на её шею, притягивая к себе, и Гермиона подчинилась. По инерции врезалась в него грудью, случайно коснулась губами его шеи, и ровно в этот момент поняла: жизнь больше не будет прежней, потому что затем Тео Нотт поцеловал её, положив ладонь на затылок, а она ощутила под ладонями тепло его кожи.