Ретроспектива 4. Часть 1

Мне просто нечего терять Кроме одной твоей любви Кроме одной твоей любви Ценою во весь мир

Ёлка — Нечего терять

13 июля 2023. Фотография появилась в канале в 17:08. Ангелина листала ленту бездумно, почти на автомате, не ища ничего конкретного, просто чтобы занять глаза, и в тот момент, когда экран дернулся, прогрузив пост, дыхание немного сбилось, как будто в грудной клетке что-то случайно задели изнутри. Лес. Сухая земля. Острые тени, растянувшиеся по коре, будто щупальца или трещины, будто чьи-то старые руки тянулись к его ногам. Он стоял боком, в черной куртке с капюшоном, с руками в карманах, глядя в сторону — не в объектив, не на нее, никуда в частности. Просто вглубь. Просто мимо. Смотрела и в первые секунды ничего не чувствовала, было только странное, звенящее давление в ушах, как в самолете на взлете, и внутренний хлопок, как маленький взрыв, только беззвучный. Просто: он вышел. Все. Больше ничего. Моргнула медленно. Зашла в личку. Диалог, который был у нее закреплен первым, исчез. Ни голосовых, ни текстов, ни даже значка его имени, как будто вычеркнули не только из списка, но и из памяти. Пальцы дрогнули, скользнули ниже по перепискам — пусто. Открыла контакты и набрала номер. Ожидала хотя бы гудок, но линия прервалась, не отозвавшись. Абонент недоступен. Она набирала еще. И еще. Пальцы уже не слушались, дергались слишком быстро, а голос в голове пытался все объяснить: может, сеть, может, сбой, может, он просто не видел. Вернулась в канал — фото все еще там. Все так же молчал. Все так же смотрел в сторону, где ее больше нет. Стены вокруг словно раздвигались, увеличивая пространство, и воздух казался липким и неподвижным. Она смотрела в экран и не понимала, прошла минута или час. Спина начала затекать, плечи и лопатки ныли, словно держали на себе что-то неподъемное и недвижимое. Пальцы все еще крепко сжимали телефон, пока не начали неметь. Она чуть ослабила хватку и ощутила, что ладони влажные и липкие, а экран под пальцами горячий, совсем как ее кожа. Только тогда она заметила, как натянулась поверхность щек, словно она провела час в плаче. Глаза жгло от соли, оставшейся на ресницах, нижние веки горели, словно к ним что-то прикипело. Очень хотелось умыться и смыть это ощущение, но тело не слушалось ее. Она не помнила, когда заплакала. Не помнила, что плакала вообще. Чувствовала только это жжение и стянутость на скулах и вокруг рта, как сухая пленка. Вставай, ведьма. Непонятный инстинкт подтолкнул ее встать и она вяло поднялась, как марионетка, которую потянули за ниточки. Ванная. Холодная вода. Капли стекали по лицу, по шее, за ворот, но глаза пекло все сильнее, размазывая чертову соль. Она переместилась на кухню, как сомнамбула, налила стакан воды прямо из-под крана и выпила залпом, просто чтобы заполнить пустоту внутри. Тело ее отяжелело и она опустилась на диван, сгорбив плечи, и уперлась взглядом в пол, не понимая, что настоящее, а что — вымысел. Телефон снова оказался в руке и она машинально открыла «Избранное», пролистывая вверх километры прошлой жизни. Там все, что она берегла: фото, цитаты, голосовые, которые рука не поднялась удалить. Нашла нужное, тот самый файл без названия, просто дата — ноябрь, три часа ночи. Нажала. Из динамика зазвучал хрипловатый, заботливый голос: спи, Ангел, я рядом. Прослушала до конца, до последней секунды тишины, сопровождаемой его дыханием. Тело гудело, а под сердцем оседала тянущая боль. Он всегда был рядом, в этом звучании, в этом маленьком голосовом сообщении, которое она включала, когда становилось совсем тяжко. Теперь это все, что у нее осталось. Дыхание перехватило всего на несколько секунд и сорвалось в крик. Без предупреждения и паузы, как вспышка. Хриплый, дикий, вывернутый, рвущийся изнутри, без слов и имен. Просто крик. Телефон вылетел из руки и ударился о стену, экран погас. Она не видела. Не слышала. Просто кричала. И кричала.

***

Июнь 2024. Стахеевский особняк, съемки финала 24 сезона. — Вот тебе, оближи! — даже окна в Стахеевском особняке задрожали от ее гремящего крика. Разъяренная Ангелина вылетела из здания, пробегая мимо толпы поклонников, собравшихся вокруг с плакатами в поддержку любимых финалистов. Вспышки камер, кажется, преследовали ее даже за воротами, сбивая с дороги, мешая идти. — Поплачешь ты у меня еще, Максим Николаевич, горючими слезами. Не все коту Масленица, — процедила она, идя почти вслепую, не разбирая дороги, а по щекам предательски расползались из-под собственных же слез темные пятна туши. Он оказался рядом и связь снова вскрылась, как старая, плохо зашитая рана. Воспоминания и чувства не тревожили ее так долго, но сейчас накрыли настоящей, телесной болью, словно внутри что-то дернули с хрустом, вырывая куски мяса и ломая кости. Ты — никто. Она уже научилась жить без него. Хотя жить — это громко сказано. Скорее, существовать, как зверь в берлоге: она ела, дышала, делала обряды, шла вперед. А теперь один его взгляд и надменный голос сломал все, что она так бережно пыталась сохранить. Все тело вспоминало его запах, жар его рук, и как он когда-то говорил моя, и как он молчал. Как будто внутри выросла вторая кожа, сделанная из него, и теперь она облезала, пластами, с кровью. Все ее нутро выворачивалось наизнанку, кишками на стол. Ей хотелось согнуться, упасть на колени прямо посреди двора, в пыль и гравий, в чертовы вспышки камер. Она его ненавидела. Она его любила. Она его чувствовала каждой клеткой, каждым суставом, каждой чертовой жилкой, в которой все еще билась эта связь. Живая, кровавая, мускульная. Он до сих был внутри нее, они были скручены и связаны, но он ушел, а ее забыл развязать. Она выла. Беззвучно, горлом, где больше не было голоса. Это было хуже истерики, хуже проклятия. Это было невыносимо. Если это любовь — значит, пусть сдохнет. Если это связь — она ее вырвет. Зубами. Руками. Как угодно.

***

Июль 2024. Дорога на капище была сложной. Она шла по дороге, а казалось, что идет по себе самой. По позвоночнику и ребрам, вдавливая лопатки в сырую землю. Ноги цеплялись за траву, а плечо резала кожаная лямка сумки со сложенным в нее нехитрым скарбом — травы, нож и серп, связки свечей и мешочки с солью. Намерение тяготило ее куда сильнее физического веса, весь ее путь был одной тяжелой ношей, которую нужно было вынести и не сломаться. Место узнала сразу, без ошибок. Все было на месте: искривленный камень, вытертая до земли тропа, пара следов у дерева — то ли звери, то ли ее собственные из прошлого. Она достала нож и выдохнула через зубы, опускаясь на колени. Клинок вошел в землю мягко, без сопротивления, и хоть рука дрожала от усталости и страха, круг вышел ровным и четким, совсем как тогда. Дышать было тяжело, будто весь воздух в лесу сгущен в капле, и она держит ее под языком. Когда круг замкнулся, ничего не произошло. Ни звука. Ни толчка. Ни ветра. Только пот между лопаток, и пальцы, в которых пульсирует резкая, неуместная злость. Она стиснула челюсти, складывая ветки на кострище, и трясущимися руками подожгла спичку, что с треском сломалась в пальцах, едва выдав глухую искру. Блядь такая. Плохой знак. Вторую, занявшуюся огнем, потушил резкий порыв ветра, налетевший со стороны, в ту же секунду исчезая в сосновых ветках. Ангелина прикусила губу и прикрыла глаза, стараясь дышать ровнее и глубже. Нужно успокоиться. Сила не терпит спешки, сила не терпит страха, раздражения и упреков, особенно к себе. Как бы она ни старалась, внутри все срывается, сердце колотится неровно, в висках шумит, а пальцы скользят по коробку, как если бы он был стеклянным. Слишком страшно, слишком дрожит воздух, слишком давит тишина, в которой даже птицы замолкли. Она сделала несколько мелких вдохов и выдохов, понемногу, как пьют ледяную воду из стакана, и прижала ладонь к земле, стараясь нащупать общий пульс — свой и земли. Третья спичка вспыхнула с неловким шипением и она заслонила ее телом, прикрывая от ветра, и подожгла сухие сучья. Огонь зацепился за ветви, потрескивая, и начал пожирать темноту вокруг себя. Ангелина не отступала и не торопилась, терпеливо ждала, пока пламя разрастется и наберет силу. Дышала вместе с ним, стараясь не расплескать непростое решение, что приняла, направляясь сюда. Вокруг костра разливался странно неуютный жар. Впервые в жизни она не чувствовала в огне поддержки или знакомой силы, только бессильное жжение и стекающую по виску каплю пота. Сила не приходила. Может, наблюдала, но не касалась тела, не разливалась по венам. — Силу зову… силу призываю… силой себя окружаю… — голос сорвался. Она замолчала, сглатывая, и попробовала снова, вдохнув поглубже. — Вернись, моя сила… Да блять… Вернись, моя колдовская сила, вернись. Огонь все еще горел, но в нем не было ответа, только хруст сучьев и резкий запах полыни. Она держалась, потому что знала, что останавливаться нельзя, что если остановиться — разорвет изнутри. Грудь сдавило от осознания, что ритуал нужно завершить. Через слезы, боль, крик, молитву. Через "не могу". Нужно собраться. — Встану я, Ангелина, Андреева внучка, Юрьева дочка. Не на встречу, а на разрыв. На острове Буяне, в море-окияне — камень Алатырь, слово мое на нем, как булат, да пусть режет, пусть отсекает все, что не мое, все, что не живое, — слова наконец собираются в заговор, начинают течь ровнее. Но внутри что-то не встает. Скребется где-то сбоку, глухо, будто не тот ритм, не та цель, не тот заговор. Все звучит правильно, а сила молчит. Смотрит, но не берет. Какое-то не то пальто. — Связь меж нами — не корень, не плоть… Я — не его. Он — не мой. Коль держало — пусть отпустит. Коль вцепилось — пусть… уйдет. Огонь трещал вяло, дым шел вбок, а сила так и не пришла. Или пришла, но не так, не жаром, не током, а мелкой неприятной щекоткой под кожей, от которой хотелось встряхнуться всем телом и поскорее избавиться. — Слово сказала. Пусть будет так, — она обессиленно опустилась на колени перед костром, закрыв лицо руками. Сила не пришла. Только гул под кожей, как отдаленный шаг. Ангелина сидела, спрятав лицо в ладонях, чувствуя, как внутри стало тише, но не легче. Связь все еще была там, где-то под сердцем, чуть левее. Она замерла, не двигаясь, и пыталась дышать, но даже это давалось с трудом. Огонь потрескивал почти равнодушно, а слабый ветерок осыпал ее колени хлопьями пепла. Связь не сгорела. Просто обуглилась.