Ретроспектива 5

Капитан уходил с маршрута

Капитану было холодно

Капитан решил вернуться

Капитан уходил с маршрута

Капитана черти спутали

Капитанам тоже грустно

Обе две — Капитан (Unplugged)

You don't wanna hurt me

But see how deep the bullet lies

Unaware I'm tearin' you asunder

Oh, there is thunder in our hearts

Is there so much hate for the ones we love?

Oh, tell me, we both matter, don't we?

Come on, baby, come on, come on, darling,

Let me steal this moment from you now.

Come on angel, come on, come on, darling,

Let's exchange the experience

Placebo — Running Up That Hill

7.04.2025. Москва. Квартира Левина Будильник мерзко пищит. Макс не сразу соображает, где телефон и где вообще он сам. Вслепую шарит рукой по постели, находит телефон и отключает звук. Комната снова оказывается в тишине. За окном уже проснулась суматошная, нервно дышащая Москва. Кровать слишком широкая, холодная простыня сбилась в комок, одеяло наполовину свалилось на пол. Он лежит на спине, раскинув руки в стороны, и сверлит потолок сонным взглядом. Телефон снова пиликает оповещением. Новое сообщение. Эмилия: доброе)) у нас снег с дождем. ты бы опять ворчал Он тыкает в реакцию "ок", не глядя, и гасит экран. Садится на край кровати и выдыхает, обхватив лицо ладонями. Голова гудит — последняя порция виски вчера вечером явно была лишней. Или предпоследняя. Или все сразу. Сон был беспокойный, то ли он за кем-то гнался, то ли за ним кто-то… Не может вспомнить. Встает резко, одним рывком, и, шаркая босыми ступнями по полу, бредет в ванную, потирая глаза. Долго стоит в холодном душе, пытаясь проснуться окончательно, но мысли никак не соберутся в кучу. Ледяные струи бьют по плечам, по коже бежит толпа мурашек, и на миг он думает: может, только холод и боль умеют напоминать, что ты еще существуешь. Виски все еще ноют от нестерпимого похмелья, и желудок сжимается, заставляя его задержать дыхание, чтобы не согнуться в три погибели прямо тут, выворачиваясь наизнанку. Левин прибавляет горячей и торопливо моется, стараясь не обращать внимания на протестующие сигналы, что подает его тело — праздник был вчера, расплата сегодня. Бритва неприятно скребет кожу, цепляется, дрожащая рука срывается и Макс злобно шипит от боли, стирая каплю крови подушечкой пальца. Хрен с ним, времени мало. И так сойдет. Вытирается наспех, не глядя в запотевшее зеркало, наматывает полотенце на бедра и выходит в коридор, оставляя мокрые следы на полу. Кухня встречает бодрящей прохладой. Кофе, сигарета, балкон. Город за окном куда-то несется, гудит проезжающими машинами и дымит выхлопными газами. Макс вдыхает терпкий дым, запивая его обжигающим кофе, и, оперевшись об оконную раму, безразличным взглядом созерцает тянущиеся вдаль по Трешке ряды машин. Все горькое смешивается — сигареты, кофеин, утро, он сам. Виски продолжают неприятно ныть. Фильтр начинает жечь пальцы и он тихо матерится, отправляя окурок в пепельницу. Чашка опустела. Кофе бодрит, но ясность мыслей не возвращает, похмельный туман все еще затмевает остальные мысли, и его нужно как-то выгнать до начала съемок. Макс возвращается в комнату, пару секунд смотрит на скомканную постель и машет рукой — потом. Нафига ее заправлять, если вечером снова ложиться? Он роется в шкафу, пытаясь найти футболку, которая не была бы слишком мятой, и джинсы, которые можно еще пару раз надеть, прежде чем отправить в стирку. Две минуты поиска венчаются успехом и он торопливо одевается, поглядывая на часы. Через сорок минут нужно быть на площадке. Перед выходом Левин замирает у зеркала, недовольно разглядывая все еще помятое со сна лицо — под глазами темные круги, веки припухшие, на щеке порез от бритвы. Самое то для амплуа колдуна-бандита. Ладно, хрен с ним, гримеры приведут его в порядок. Он взъерошивает волосы раскрытой пятерней, не утруждая себя поиском расчески, накидывает любимую кожанку и снимает с крючка ключи от машины. Щелчок двери за спиной. Впереди — готзал.

***

7.04.2025 Особняк Стахеева, съемки. — Ангелина Юрьевна, а за кого вы болели? — За справедливость. — Хорошо, а кого поддерживаете? — Пусть будет сюрпризом. Смеется. Светится. В голосе звучит легкость и насмешка. Взгляд открытый, даже игривый, спокойствие вызывающее, да настолько, что хочется ударить по нему молоточком, как по стеклу, чтобы проверить, выдержит ли. Ее смех цепляет. Он стоит рядом и смеется вместе с ней, пока на границе сознания скребется что-то тихое, пока еще непонятое. Она переворачивает его фотографию — 8. После его прошлой пятерки очень даже неожиданно. — Бесконечность, — почему ему так хочется улыбаться, смотря на нее? — Я не согласна с версией, — Ангелина смотрит ему прямо в глаза, саркастично изогнув бровь. — Я почувствовала, что ты увидел какой-то свой личный шлейф. Максим смотрит в ответ, скрестив руки на груди, и никак не может понять, что за странное, свербящее и ворочающееся ощущение появилось в его груди, стоило только Ангелине заговорить. Она усмехается ему, подмигивает, вступает в спор, шутливо подносит палец к губам, а глаза блестят так живо и ярко, что он не может оторвать от них взгляда. — Левин алкоголик был, Левин изменщик сейчас в студии? Давай, — он улыбается ей так, что аж за ухом щелкает. — Ты так сностальгировал по поводу того, что ты похож на него в тридцать лет. Я увидела, что Максим рассказывал о своей личной жизни. Увидел свой послужной список… Он замирает. Смотрит сквозь нее и пытается поймать за хвост мысль, что проносится мимо быстро, как юркий воробушек, и щекочет затылок тонким перышком. Улыбка медленно исчезает с его лица, сменяясь полным ступором, и его выкидывает из той сцены, что они снимают. Неделю назад она бы отвела глаза, вспыхнула, замкнулась. А сейчас держит взгляд, улыбается, подкалывает. Что-то в ней сдвинулось. Он это видит и не знает, что с этим делать. — Ангелина, а что за послужной список? Что вы имели в виду? Она продолжает смеяться, не отвечает, сверкая глазами в его сторону, и выглядит, как человек, у которого на руках все карты. Макс закусывает удила, отбрасывает тревожные мысли и втягивается обратно в игру. — Ну давай-давай-давай, что ты там увидела в моем послужном списке, кого? При всей ее силе она всегда оставалась ведомой в их тандеме, и Максу было непривычно наблюдать, как она перенимает инициативу. Было неприятно осознавать, что он не ведет, а догоняет. Она на шаг впереди. И он это понял. — Ну хорошо, список-то большой? — Башарову, как всегда, нужно залезть в трусы, под кожу, в подсознание. Секунда. — От забора до заката, — она многозначительно поднимает брови и выдает эту фразу с нескрываемым удовольствием и весельем, глядя на Марата, в студию, в камеру, только не на него, и от этого становится еще неприятнее, но нужно держать лицо. — Так нет списка-то… не озвучен, — бросает он ей, всеми силами изображая надменность и сарказм, но эмоция улетает в молоко. Она смотрит прямо на него и посмеивается, всем своим видом показывая, что его попытки уколоть ее больше не задевают. — Но работа была хорошая, ты сказал много. Поэтому восемь. — Хорошо, что мы не были знакомы, когда мне было тридцать. Он тянет улыбку по инерции — вроде бы шутка, вроде бы легко, но в голове звенит: она не та. Не слабая. Не ведомая. От осознания этого под ребрами жжет, как от глотка дешевой водки. Если это игра — он в ней больше не ведущий.

***

Неделю назад она дрожала под его руками. Он прекрасно знает все реакции ее тела и это не было желанием, скорее — усталостью. Болью. Вымотанностью. В кабинете, где пахло пылью, холодом и пустотой, она едва держалась на ногах, и в ней все трещало — до поцелуя, во время, после. А теперь… Теперь она держится прямо. Спокойно отвечает Марату, не краснея и не тушуясь. "От забора до заката", — говорит, как шутку. А он не может понять, когда все это стало для нее сценой, где он просто эпизод. Что, отпустила? Перешагнула? У него все наоборот — где-то в районе солнечного сплетения что-то дергается и горит, поднимаясь выше, к горлу, и жжение становится нестерпимым, да настолько, что хочется проблеваться, только бы задавить эти непонятные ощущения. С чего вдруг? Так долго было ровно, а теперь вдруг саднит. Тянет, как неправильно сросшаяся кость. Не ее к нему, но его к ней. Ты куда летишь, Ангел? Я тебя не отпускал. Он видел ее как тогда, впритык, когда губы ее дрожали, и она смотрела в глаза, не пряча взгляда. Тогда была боль, тогда он видел в ней себя и все, что с ней сделал. Сейчас вместо него там легкая, спокойная — и от того невыносимая — сила. Она вышла из его тени. Что-то в нем тихо осыпается, как листья в октябре, которым уже не за что держаться. Макс смеялся вместе со всеми, но смех этот чужой, не его. Как и Ангелина. Что ты с собой сделала, Изосимова? Когда ты перестала дрожать?

***

Макс ловит Ангелину за руку на выходе из особняка и тянет в сторону темной ниши между колонн. — Левин, блядь такая! — Ангелина вырывается с разворотом и сжимает кулак, готовая ударить. — Снова целоваться лезем? Чешется — иди дрочи, спермотоксикозник. Взбешенная, прямолинейная, как всегда, когда ее застают врасплох. И совсем не дрожит. — Ты сегодня отлично играла, — он сверлит ее взглядом, чувствуя, как нутро продолжает танцевать джигу. Она усмехается, как трещина по льду, с холодом и хрустом. Времена тепла и флирта давно прошли. — Удивлен, что на сцене кто-то кроме тебя? Гордая, сука. Красивая такая. Злая. — Я просто пытаюсь понять, где ты настоящая, — ровно говорит Левин, всматриваясь в ее лицо, и надеется поймать хоть тень той, прежней Ангелины. — Кто сказал, что ты когда-то знал? — припечатывает она и стряхивает его ладонь практически с омерзением, которое он считывает по поджатым губам и нахмуренным бровям. Он не находится с ответом и она, вскинув подбородок, разворачивается и уходит, глухо стуча каблуками по каменным ступеням. Уходит уверенно и точно, как та, кто давно все решил. А он так и остается в тени чужим и ненужным фрагментом их бывшей сцены.

***

Вечер. Квартира Левина Красный огонек сигареты трещит, мигая в темноте ночного балкона. Макс смотрит на город и курит уже третью, затягиваясь глубоко, до першения в горле, до головокружения. Что-то с ней не то. Проверить бы. Фокус взгляда смещается и в темноте окна проступает его силуэт. Внизу ползут гусеницы фар, рвут ночь неровными клочьями, и ломаные вспышки света ложатся на лицо, то обнажая его, то разрывая на куски. Мутное отражение подмигивает ему, дразнит, и вдруг память выталкивает наружу мысль — амулет. Он носит его с собой. Не специально, просто по старой привычке, как другие таскают с собой фотографии, старые чеки или обрывки писем. Он лежит в боковом кармашке потертого, до блеска выглаженного портмоне, и хоть за столько лет Макс его ни разу не доставал, он всегда о нем помнит. Рука едва заметно дрожит, когда он аккуратно извлекает маленькую деревянную звезду, покручивая ее меж пальцев. Прядь волос бы… Нитку-то нельзя жечь. Блядство. Ладно. Так посмотрим. Он тушит сигарету и идет в комнату, нашаривая свечи на дне чемодана. Возвращается на балкон, становится напротив окна. В одной руке — зажженная свеча, в другой — амулет, сжатый в кулаке. Закрывает глаза. Вдох. Выдох. Та, чей голос в душе моей лежит, в чьей силе кровь моя бурлит, с кем связан не по судьбе, а по собственной воле. Огонь да вода, солнце да луна — покажи, корень покажи, что дано было, что жило — покажи. Он всматривается в тусклое, рваное отражение, поверх которого дрожит блик пламени. Ничего не происходит — ни вспышек, ни шорохов, ни теней за стеклом, но в теле вдруг что-то натягивается, как старый шов, и он потирает грудную клетку, слегка морщась. Странное, конечно, чувство. Вроде так быть не должно, но… значит, живо. Не порвалось. Все ясно. Обиделась. Закрылась. Теперь играет в "выше этого". Ну-ну. Посмотрим, надолго ли хватит этой стойки. Он долго смотрит в пламя, надеясь увидеть там ответ, но оно держится ровно, без колебаний, а под ребрами остается все та же упрямая тяга, напоминающая ему о том, что он сделал шесть далеких лет назад, когда обрек их обоих на связь, из которой без боли не выбраться. Что-то трогала. Рылась. Одна не отрежешь, Ангел. Силенок не хватит. Он гасит свечу пальцами — пламя умирает с тихим шипением. Амулет возвращается в портмоне. Ровная, пустая тьма смыкается вокруг, а внутри все еще рвется и зудит связь, царапая ребра, как ржавая проволока. Ничего. К этому он привыкнет. Только бы не порвалось.