Глава 6

Я в прошлом оставлю всю горечь, ненастье и грусть Мне так, мне так свободно Расправлю я крылья, и с ветром я в небо взлечу Есть моя воля

MIRAVI — Воля

I'm looking at you through the glass

Don't know how much time has passed

And all I know is that it feels like forever

When no one ever tells you that forever feels like home

Sitting all alone inside your head

Stone Sour — Through Glass

Макс долго лежит, не двигаясь, раскинув руки на простыне, будто распятый — кровь на кистях подсохла, оставив темные обводы, как следы веревок. Тишина в комнате тянется в стороны тонкими щупальцами. Он медленно поворачивает голову, нащупывает рукой портмоне на тумбочке и вытаскивает амулет — единственное, что у него осталось. Грубо обтесанные края цепляют подушечки пальцев, оставляя мелкие занозы, нитка потемнела от времени, скрутилась, местами истончилась, не выдерживая возложенного на нее веса неравной, несправедливой связи. Дерево отдает теплом в пальцы, пульсируя, как маленькое сердечко, вырванное из многострадальной груди. Он с трудом поднимается, шатаясь, — голова кружится, к горлу подкатывает кислый комок. Среди погрома отыскивает свой рюкзак и достает со дна свечу, в кармане куртки находит зажигалку. Поджигает, оплавляет край и ставит свечу прямо на лежащее на полу зеркало, кладя рядом амулет. Так нельзя, да и плевать. Все уже пошло по пизде, так какая, нахуй, разница. Он помнит, что ставить свечу на разбитое зеркало — последнее дело. Говорят, открываешь трещину не в стекле, а в себе. Что огонь в отражении не освещает, а множит тьму, что вместо ответа можешь получить обратку — сильную, глухую, как удар под дых. Его это не волнует. Все и так уже разнесено к чертям. — Что повязано — не рвется, что сказано — не смолкнет. Где твой след, там мой, где твой шаг, там моя тень. Связь меж нами не мертва, не порвана, не отпета. Где ты — там и я, где я — там и зов. Гори, откликнись, приди. Он вкладывает в заговор последние силы, как будто выдирает их из грудной клетки. Воск капает на стекло, пламя дрожит, но не гаснет. Зеркало молчит. В трещинах — только он. Сил не остается. Ни злости, ни веры, ни даже сомнения, все выходит вместе с заговором. Макс отступает, тяжело опускаясь на край кровати — спину сводит, сердце в груди стучит вразнобой. Тело слабеет, сдаваясь, и все, что он успевает — подумать, как бы не начался пожар. И проваливается в темноту.

***

Не было ни сна, ни пробуждения. Под ногами — мягкий ковер из трав и опавшей хвои, а в теле легкость и такое непривычное, давно забытое спокойствие. Ангелина оглядывается, пытаясь понять, где находится, и сердце на секунду пропускает удар. Знакомая обстановка: сосновый лес, покосившийся алтарь, обвитый выцветшими лентами, тот же лунный свет, ломающийся о ветки, как стекло о кости. Место, в котором однажды она оставила себя. Взгляд цепляется за то место, где они чертили круг и жгли костер, где он обвязал их запястья кожаным шнурком и обнял так крепко, будто не верил, что она настоящая. Чуть поодаль — то самое дерево, в которое Макс вжимал ее своим телом со страстью, которой с головой хватило бы на двоих. Тепло от его ладоней жгло ей кожу сквозь плащ, а от поцелуев перехватывало дыхание и кружилась голова. Теперь дерево черное, обугленное, с осыпавшейся хвоей. Стоит, как свидетель. Не умерло, но уже не растет. — Ты бы отказала тогда, если бы знала, что произойдет? Вышла бы из круга? — ее собственный голос врывается в тишину — чужой, как эхо из другого тела, но по-прежнему узнаваемый. Сила появляется из ниоткуда. Секунда — и сосны расступаются, пропуская ее между могучих стволов. Все то же платье с красной печатной вышивкой, черный венец в аккуратно собранных волосах. Только взгляд чуть мягче, чем тогда. Или ей показалось? Щелчок пальцев — и по земле вокруг Ангелины вспыхивает огненная дорожка. Яркость гаснет почти сразу, оставляя на земле выжженный след — круг замкнулся. Теперь никто не войдет без воли ведьмы. — Кто ж еще, как не я, себе же нож под ребра и вставлю. С любовью, — улыбается Ангелина. Сила подходит ближе, обнимает ее и щелкает по носу. — И все же?.. Изосимова задумывается, покусывая губу. История не терпит сослагательного наклонения. Ей хотелось бы отменить всю ту боль, через которую пришлось пройти за эти годы, но она понимает, что тогда не стала бы той, кем она является сейчас. За все нужно платить, и она заплатила сполна. Ей жаль, что столько лет потрачено на попытки научиться жить без него. Она гордится тем, что вырвалась из этого кошмара. — Преподнесенные уроки должны быть пройдены. Он не был любовью, но он стал опытом, — отвечает Ангелина с легкой улыбкой. Она знает: этот опыт оставил шрамы, но они сделали ее сильнее. Когда-то она теряла себя в его тени, а теперь сама держит огонь в руках. — Гляжу — цела. Почти. Без полудуши, но на ногах, — Сила одобрительно кивает. — Что значит «почти»? — фирменный изгиб бровей мог бы смутить кого угодно. Кроме Силы, конечно. — Я ж знала: в пекло полезешь, в мясо себя раздерешь, сожрешь себя до костей, а потом скажешь — так надо было. Ну не дура ли? — Я не была в фаворе. Испытания провальные, оценки низкие, меня топили, как котенка в ведре. Но когда я получила 8,4 от зрителей… Слиться было нельзя. Закусила удила и вперед, — Ангелине неловко и хочется оправдаться, но Сила качает головой, показывая, что ей это ни к чему. Она все понимает. — Да знаю я. Просто жаль. Жар-Птица ты моя… почти сгорела. Еще шаг — и обратно бы не вернулась. Сила пристально смотрит на нее, нахмурив брови, и протягивает руку, касаясь ее запястья. Ангелина вздрагивает и замирает, чувствуя ледяные пальцы на своей коже. Изнутри рвется вопрос, ответ на который услышать страшно, но не спросить она не может: — А финал мой будет? Или опять «в назидание другим»? — Победу тебе надо или себя? — Сила щурится, не отводя от нее цепкого взгляда. — Себя в первую очередь, — быстро отвечает Ангелина. — Но руку бы я забрала. Пусть знают, с кем связались. — Главное, не перепутай, где что. А то возьмешь верх, а внутри все вповалку, — Сила сразу дает понять, что ответа она не получит. — Когда ж ты научишься приоритеты расставлять? — Да научилась я, — ворчит Изосимова, понимая, что больше ей ничего не скажут. — Научилась, ага. До нутра себя соскоблила. Я-то слышала, как трещит — будто грозу внутри тебя пустили. Пальцы Силы скользят по бледной коже, обводя тонкую карту вен на хрупком запястье. — Только склеилась и снова грудью на амбразуру? — Не склеенная я больше. Цельная. Вся в шрамах — и все равно стою, — Ангелина расправляет плечи и вскидывает подбородок, всем своим видом показывая, что давить на себя не позволит. — Вот это и есть ты, — кивает Сила с довольной улыбкой. — Не прежняя. Настоящая. Они берутся за руки, смотрят в такие одинаковые лица и молчат. Ангелина нарушает молчание первой: — В тот раз… ты ведь про него говорила? Про этот шаг? Или я сама все придумала? Если бы можно было закатить глаза на 360° — Сила бы это сделала. — Я не про него тебе говорила, а про тебя. Шаг не к любви, шаг к себе. И ты его сделала. Сама. — Да я ж тебя месяцами в голове гоняла, каждое слово вертела… А потом как ударило и сразу все встало на свои места. Он пришел и я поняла: или шагну, или сдохну. — Ну, не зря тебе мозги восемь лун долбила. Хоть в одно ухо да вросло. Они смеются вместе, и в этом смехе звучит свобода, горечь и знание, что все было не зря, даже если сожгло до золы. Ангелина, может, и не феникс, но восстала из пепла, чтобы снова засиять. Где-то вдалеке трескается ветка. Сила резко оборачивается на звук, вглядываясь в сосновую чащу. Смех обрывается сам собой. — Явился, не запылился. — Кто?.. — у Ангелины внутри все обрывается. — Хуй в пальто, пизда в ветровке. Кто у нас всегда приходит, когда поздно? — Сила нервно усмехается, стискивая пальцы. — Шутишь?.. — едва слышно шепчет Ангелина. — Как? Это же… Это просто сон! — Просто сон, говоришь? — Сила устало вздыхает. — Я же тебе говорила: зеркало треснет и я вернусь. Но я не думала, что он туда сунется, с разбитым-то работать нельзя. Сила обращает на нее серьезный взгляд и протягивает руку. — Не бойся. Я с тобой. Она касается груди Ангелины ладонью, чувствуя, как быстро бьется ее сердце. Под ребрами что-то тихо смыкается и Сила вдруг исчезает, оставив ее одну посреди этой поляны. Ангелина крутится на месте, начиная паниковать, и слышит голос: — Это твое пространство, — голос идет изнутри. Сила не исчезла, а просто ушла туда, где ее место. — Здесь ты можешь все. Пространство вокруг подрагивает, отзываясь на пришельца. Между деревьями проявляется силуэт: знакомый до боли, до злости, до омерзительно точной памяти тела. Макс появляется на краю поляны, побитый и помятый, выжженный изнутри. Идет медленно, как сквозь вязкую воду: взгляд пустой, ноги подкашиваются. Лицо серое, помятое, как выжато досуха; под глазами впадины, губы потрескались, на щеке большая ссадина. Рубашка висит клочьями, разбитые руки покрыты высохшей кровью. В глазах — пустота и пепел. Он останавливается, окидывая взглядом поляну. Лес как вытянутый из памяти: искаженный, тусклый, но знакомый. В центре круга — она. Живая, яркая, настоящая. Стоит спокойно, босая, как будто не ждала, но знала, что он придет. И в ней что-то такое, чего он не помнит — или никогда не знал. Они стоят напротив, как две стороны одной треснувшей маски. Макс смотрит и сам себе не верит, что это она. Ангелина смотрит в ответ и в груди поднимается старая, выжженная боль, которой больше не боишься. Тот, кого когда-то любила, стоит перед ней, но не дотягивается. Уже поздно. — Не ждали, не звали, и чай не ставили, — она стоит прямо, скрестив руки на груди, и сверлит его пронзительным взглядом. Макс останавливается неподалеку границы круга, ближе не подходит, и внимательно рассматривает ее всю с ног до головы. — А я сам пришел. Голос хриплый и злой, словно пепла наелся. — Сказала — себя отвязала, меня оставила. Ну, я и пришел проверить, как ты тут, свободная. Лес молчит, нет даже малейшего ветерка, птиц не слышно, только в воздухе зависает легкий запах сырой земли. Где-то вдали коротко клацает сухая ветка. — Пришел — не значит, что приму. Тут не хата, тут круг. Сюда своих пускают. Голос у нее ровный и уверенный, без язвы, без нерва — теперь она вне его досягаемости и Макс считывает это безошибочно. — А я, значит, теперь не свой? После всего? — После всего — особенно, — как отрезала. Точно. Без заноса. — Ты, блять, серьезно? — он щурится, пристальнее вглядываясь в нее, и делает небольшой шаг вперед. — После всего — это когда ты подо мной, мокрая, дрожащая, и стонешь, как сука? Он медленно выдыхает и опускает взгляд, вспоминая эту ночь. Как она спустилась на кухню, сидела рядом, обдавая его этим головокружительным ароматом ладана и дыма, смотрела в глаза и почти коснулась его руки. — Нет, Гель. Так не бывает. Не у нас. В голове сами собой всплывают картинки — открывшаяся дверь, ее тяжелый взгляд, за которым пряталась боль, прикосновение мягких губ, такое желанное и от того бесценное. Ее руки, обвивающие его шею, скрещенные на его талии лодыжки, горячее дыхание, укусы в шею и отскакивающие от стен стоны. — Все горело. Ты была моей. Как тогда. Ангелина склоняет голову вбок, раздумывает — сказать или не сказать? Может, он сам понял? Хотя, судя по его словам, он до сих пор верит в то, что связь жива для них обоих. — Горело, потому что… Пауза. — Потому что я тебя связала. Макс резко поднимает голову. Она стоит напротив с легкой усмешкой в уголках губ и скрещивает руки на груди. — Че? — других слов не находится. — В смысле, связала? — В самом прямом. Связала, бетоном залила и катком проехалась, — спокойно отвечает Ангелина, как будто объясняет очевидное. — Ты ж сказала: «себя отвязала, тебя оставила». — Оставила, да. И связала. Заперла. Словом, намерением… Силой. Он щурится, как будто только сейчас по-настоящему вникает в смысл ее слов. Губы чуть поджаты, челюсть ходит, в горле перекатывается недоверчивый, злой смешок. И в этот момент до него доходит: все это время — не бзик. Не выгорание. Не старость, не болезнь, не хандра. Это оно и было. То ощущение, что впервые появилось в апреле, когда он решил проверить, жива ли связь, не покидало его все эти месяцы. Вот эта тянущая боль в груди по ночам, будто ребра в натяг. Эти флешбэки, сны, запах ладана из ниоткуда. Это чувство, что не дышишь до конца, как будто кто-то сдавил тебе легкие. И этот ебучий загон, когда все, что ты делаешь, упирается в нее, в память о ней, в реакцию на нее. Как ошейник под кожей. Он моргает и смотрит на нее, как будто увидел врага. — И как ты это провернула одна? Геля, не смеши. Я ж не первоклашка. На мне защит больше, чем на Кремле охраны. — Знаешь, Максим Николаевич, твоя главная проблема всегда была в том, что ты меня недооценивал. Хоть и учился у меня, и сам наставлять пытался, а все же… недооценивал. На каждую хитрую жопу найдется свой хер с винтом, — Ангелина пожимает плечами, продолжая улыбаться, а его начинает потряхивать. — Связала, ага. Приворотик на слюне и нитке? Или сразу вольт в трусы? А откатов не боишься, ведьма? — да хрень какая-то, ну не могла же она… Или могла? Лицо Ангелины светится мстительным удовольствием и улыбка становится все шире. — Да тебе еще учиться и учиться, колдун ты наш недоделанный. Она делает полшага ближе, смотрит на него чуть сверху: — Ты своим ритуалом дебильным сам мне ключик в руки дал. От себя и от душонки своей прогнившей. Мне и делать-то ничего не пришлось — подзатянуть узелок да работку закрыть. Запечатать. Она смотрит в упор — глаза блестят, но взгляд сухой, выжженный, как соль по ране. Игры закончились, жалость сдохла, любовь истлела. — Амулет тебе уже не поможет. У тебя ведь второй? Макс покачивает головой, криво ухмыляясь — вот же сука. — Догадалась, значит. Или подсказал кто? — Не твое собачье дело, — бросает она. — Все, что надо, ты знаешь. — Да прекрати. Тогда зачем ты меня впустила? Если все уже было решено — нафига? — Конечно, впустила, чтобы ты, как всегда, думал, что победил. А я взяла, что нужно, и вышла. На сей раз — окончательно, — рубит, как палач, и не морщится. — Удобно. Использовала? — фыркает Левин, но в глазах еще таится недоверие. — Шаг назад, два вперед. Да, использовала. Еще я от веретников морали не выслушивала, — в голосе — огонь и сталь. — Я связь-то проверял. В апреле, после готзала с моего испытания. Ты приехала — светишься, ржешь, дерзишь, как ни в чем не бывало. Уверенная, ехидная, вся в себе. А за неделю до этого стояла в кабинете, как мертвая, ни искры, ни злости, как будто выжгли тебя до дна. Я тогда подумал — все, сдохла. А тут вернулась, вот я и проверил. И все жило. Тянуло. — Тянуло, — она кивает. — Но к тому моменту — только тебя. Макс медлит. Смотрит на нее пристально, как будто все еще пытается понять, говорит она правду или это просто игра. — Ты была живая тогда, Гель. Как в старые времена. А потом снова потухла. Что случилось-то? Ангелина нервно хмыкает, складывая руки в замок, и на миг замирает, будто пытаясь удержать в руках себя прежнюю и себя настоящую одновременно. — Шоу случилось. Плечи чуть вздрагивают, она опускает голову и чувствует, как к горлу подкатывает горечь. Несмотря на то, что путь почти пройден, что она, вопреки всему, справилась и сошла с адской колесницы, воспоминания об этом все еще ощущаются тяжестью. Тяжестью ошибок и предательств самой себя и своей Силы. — Испытание за испытанием, недосыпы, камеры, редактура. Сначала играешь — потом забываешь, где кончается роль. Ангелина переводит на него взгляд и смотрит, как на собрата по сцене. По клетке. — Ты ж сам в этом был. Сам шел к финалу. Чего ты не понимаешь? Он понимает, даже если его путь был совсем другим. Понимает, потому что видел ее все это время, замечал, как с каждой неделей она становилась все тише, включаясь только в те моменты, когда режиссер кричал: «Мотор!», как она таяла на глазах, питаясь одним кофе, и держалась на голом упорстве, как на костыле. Смеялась только в кадре, а за кадром — пустые глаза, синяки под ними и тонкий каркас, на котором все едва держалось. — Я думал, — тихо говорит он, — я тебя сделал сильной. Ведьмой. Ее губы расплываются в презрительной злой усмешке: как легко он приписывает себе то, чего она добивалась кровавыми слезами. Люди и правда не меняются. — Ты сделал меня связанной. А ведьмой я стала сама. Реплика звучит, как пощечина, и Макс дергается, скалится и разве что не шипит, сжимая окровавленные руки в кулаки. — Вот ты как, значит. Тихо, по-своему, без предупреждения — шлеп, и все. Его глаза загораются яростью, переходящей в бешенство, и улыбка, все еще играющая на ее губах, заставляет его замедлиться: он вдруг осознает, что эта женщина уже не та, что прежде. Ее сила не в его руках, а в ней самой, и каждый шаг, который он мог бы сделать, теперь лишь подчеркивает ее независимость. — Меня держит, а ты уже свободная? Ходишь, светишься, улыбаешься? — А ты хотел, чтоб я с тобой догорела? — Ангелина пристально наблюдает за его реакцией. — Хотел, чтоб по-честному, — рычит Макс. — Ты связала — ты и развязывай. В ней все замирает. Что-то внутри резко схлопывается, отдаваясь гулом до самых костей. Вокруг становится тихо, даже слишком тихо — пространство стягивается в одну точку, один напряженный, раскаленный до предела ком, еще чуть-чуть и… — По-честному? Взрыв. — Ты меня в круг завел — сам! Не спросил. Не предупредил. Ты выбрал, а я молча пошла. Потому что, блять, доверяла! Голос ее хрипит, срывается в яд, в злость и обиду, через которую так сложно перешагнуть, но она не сдается. — Потом ты ушел, как трус. Вычеркнул меня отовсюду! Ни письма, ни звонка, ни объяснения. Заблокировал, как прокаженную, и пошел строить себе империю! Напряжение чувствуется в каждой мышце, каждой клеточке тела, кажется слишком реальным для сна, и ей хочется выплеснуть его до последней капли. — Перед камерой весь из себя наставник и учитель, а за кадром — вытираешь об меня ноги. Ты меня обсирал в эфирах, оскорблял при коллегах, пока я молчала! «Пусть покоится с миром», а? Все ее тело пробивает злой дрожью, глаза застилает белой пеленой, но она продолжает наступать шаг за шагом, не отрывая от него разъяренного взгляда. — А теперь ты приперся — «по-честному»? Серьезно, Левин? По-честному — это когда ты сначала убил, а потом спрашиваешь, жива ли я? Ангелина останавливается у самой кромки круга. Они разделены тонкой, невесомой границей: он — снаружи, она — внутри. Только теперь она выбирает, кто может войти. — Фуфло ходячее, в понты обмотанное. Связал меня, бросил, и думаешь, я тебя встречу с поклоном? Да если бы я по-честному — тебя бы уже в землю вжало, Максим Николаевич. Вжало, перемолотило и назад выкинуло. Прахом, а не мужиком. Она замолкает, потому что чувствует — если продолжит, вся земля под ними сгорит. Макс смотрит на нее молча, ощущая предательскую горечь, что расходится по телу мерзкой липкой волной и оседает где-то на корне языка — власть над ней для него потеряна окончательно. — Иди ты на хуй, Левин. Не нужен ты мне больше. Ангелина поднимает руку и чертит в воздухе резкий, короткий знак — по памяти, без слов. Сила внутри подсказывает направление. — Уходи, — говорит она ровно. — Пока сам можешь. Воздух вокруг начинает крутиться плотным кольцом. Поднимается хвоя, обрывки сухой травы, пепел — все, что лежало под ногами, взмывает в воздух, закручивается вокруг него, выталкивая наружу. Земля перестает держать. Ее больше нет под ним — только движение прочь. И в этот момент круг захлопывается. Ее лицо спокойное. Его — пустое. Он больше ничего не спросит. И не вернется. Когда круг захлопнулся, тишина внутри не осталась пустой: наоборот, наполнилась до краев. Воздух задрожал от напряжения, земля начала пульсировать под ногами, признавая ее силу. В груди разрастается согревающий изнутри свет, затмевающий и выталкивающий застарелую боль. Она стоит в центре круга, с закрытыми глазами, и слушает, как в ней поднимается Сила: кости отзываются звоном, кровь поет в венах, кожа перестает быть границей и становится частью заклинания. Пальцы чуть дрожат, плечи наливаются тяжестью, будто тело вспоминает нечто давно забытое, когда-то начатое, но так и не доведенное до конца. Тогда она осталась, подчиняясь чужому выбору. Сейчас выбор за ней и она выбирает свободу. Огонь внутри движется ровно, уверенно, не обжигает, а направляет. Тепло под лопатками становится напряжением, тянущим вверх; позвоночник вытягивается вслед за ним, словно стебель, стремящийся к солнцу. Сила трепещет под кожей, пульсирует в ладонях и вырывается наружу вместе с дыханием. Когда она поднимает руки, небо склоняется ближе. Тело ее меняется, переливается и перетекает, искажая ткань реальности. Ангелина ведет рукой чуть в сторону, наблюдая, как она превращается в сильное и крепкое крыло. Плечи и лопатки тянет назад, мышцы ноют, а белое платье осыпается с тела мелкими хлопьями, как пепел, обнажая яркие золотистые перья. Все, что тянуло вниз, теряет власть, и тяжесть уходит, как ненужный балласт. Трансформация это или пробуждение ее сути? Ей неважно, она об этом не думает, ведь воздух так приятно пружинит о маховые перья, когда она движет крылом, а небо манит и зовет к себе давней памятью, знакомым теплом и светом, что всегда ждал над головой, терпеливо и без слов. Она взмывает ввысь — сияющая, теплая, с переливами золота и тьмы в распахнутых крыльях. Явление из другого мира. Огонь и воздух, сплетенные воедино — одно невозможно без другого. Она кружит над лесом, над кругом, над всем, что больше не держит, и с каждым витком становится легче. Точнее. Яснее. Она больше не убегает. Она остается, только теперь — в небе.