Глава 7

Я смотрела вокруг

Я впускала внутрь

Я училась молчать, и училась слушать

Мне казался мир чёрно-белым

Я любила отчаянно, до конца

Ошибалась в героях и подлецах

Но сегодня я буду первой

Кто изменит этот вектор

Я буду гнуть свою линию Я среди масок лица найду Я буду верить в людей и мечту Всем сердцем верить А у меня душа воина И пускай я в поле одна Пока моя правда жива Я двигаюсь к цели, мама ЯАVЬ — Один в поле воин

Тот, кто терял, будет снова любить

За рассветом близится вечное лето

Ночь до зари, ты в душе береги свою птицу

Не дай ей разбиться

polnalyubvi — Кометы

Утро вползает в дом лениво, на цыпочках — через щели в ставнях, через скрипучие стыки половиц, в сыром дыхании дерева и легких вздохах свежего воздуха, просачивающегося из приоткрытого окна. Стены потрескивают после ночной сырости, где-то шаркают босые ноги, хлопает дверца шкафчика. Дом просыпается тяжело, словно после дурной пьянки, но уже теплится внутри — от живых голосов, от прохлады утра, от дыхания жизни. Влад вваливается в кухню — взъерошенный, босой, в пижамных штанах, зевая во весь рот. — О! Мать, сваргань кофейку, а. Голова трещит, язык к небу прилип, — тянет он, плюхаясь на стул и тут же вытягивая ноги. Ангелина, с досадой разглядывающая кофемашину, оборачивается через плечо: — Я этой шайтан-машине и ритуал, и заговор, и танец с бубном. Она в ответ пискляво ругается и фырчит. Осталось только твоего Толика запустить внутрь — может, хоть кишки ей распутает. — Та Толик разберет, соберет… Только обратно не по инструкции, — хохочет Влад, закидывая ноги на стол и закуривая. Кухня наполняется запахом сигарет и сонного утра, когда за Владом появляется Вика — свежая, выглаженная до хруста, будто день для нее начался на три часа раньше. Скользит взглядом по расхлябанной компании и тяжело вздыхает, как училка, что опять застала двоечников за списыванием. — Кофе здесь не выдают? — с усмешкой интересуется она. — Кофе не будет. У нас тут «Битва тупейших» началась, — ворчит Ангелина, продолжая воевать с техникой. Вика, прищурившись, подходит ближе и заглядывает ей через плечо: — Ну да, великая битва… с детским режимом. — Да тут любую битву проиграешь, если Гелю на ритуал поставить, — ухмыляется Влад, косясь на нее с таким видом, будто только что выиграл спор с мирозданием. Ангелина, скривившись, тычет пальцем в дисплей: на экране вспыхивает значок Child Lock. — Колдовка — что надо. Ни спиздить, ни покараулить, — бурчит она. Вика молча нажимает пару кнопок и кофемашина, обиженно пиликнув, наконец вздыхает и оживает. По кухне медленно расползается приятный аромат. — Минус одна проблема, — констатирует Райдос, отстраняясь от кофемашины, как хирург от успешно зашитого пациента. — Ну ты волшебница, конечно. Спасибо, — Ангелина поворачивается к ней с теплой улыбкой. Вика смотрит на Ангелину спокойно и изучающе — лицо вроде то же, но что-то в ней изменилось. То ли взгляд, то ли осанка, то ли сам воздух вокруг нее. Что-то тонкое и почти неуловимое, что жрица культа предков чувствует кожей, как перемену ветра перед дождем. — Тихо спиздил и ушел — называется нашел! — Череватый, пользуясь моментом, ловко ворует оставленную без внимания чашку и отпивает сразу половину. — Блядь такая! — Ангелина вскидывает руку, срывая полотенце со стола и без промаха шлепает Влада по затылку. Он, хихикая, оберегает трофей обеими руками, делает еще глоток и с торжественным видом заявляет: — Священный утренний обряд окончен. Благослови, мать, — и запихивает в рот обломок печенья, выкопанный из кармана штанов. — Благословлять дураков — работа тяжкая, — Ангелина улыбается беззлобно и все же варит себе новую порцию, — Пиздюк ты, Владик, — она комкает полотенце и метко швыряет его в Череватого, который отскакивает к окну, сжимая в руке украденную чашку. — Вы закончили? — Райдос саркастично поднимает бровь, наблюдая за сладкой парочкой. — Съемочная группа будет через полчаса. И мне все еще нужен кофе. Ангелина забирает вожделенный напиток и садится за стол. Кубик сахара, чуть сливок — идеально. Пахнет терпко и обжигающе, именно так, как должно пахнуть утро. Она делает глоток, ощущая, как возвращается в тело. Но не до конца. Кружка, как якорь в пальцах, но тело еще помнит полет. И крылья — те самые — не ушли, просто сложились. Зудят между лопаток. Вика, лениво помешивая свой кофе, облокачивается о край столешницы. Влад, устроившись у окна, ковыряется в телефоне, что-то бурча себе под нос. На кухне на несколько минут повисает теплая, легкая тишина. — Слушай, — вдруг тихо говорит Виктория, не отрывая взгляда от Ангелины, — ты ночью ничего не слышала? — Чего именно? — спокойно уточняет та, отставляя чашку в сторону. — Ну… — Вика чуть морщится. — Такой грохот, будто кого-то через стену перекинули. — Не-а. Спала как убитая, — она даже не раздумывает, отвечая на вопрос, потому что и правда не слышала. Потому что Сила держала ее в покое — и пока она была под ее защитой, ничто лишнее не могло проникнуть в ее пространство. Почти. — Как скажешь, — хмыкает Вика, отвернувшись. Не поверила. Только когда она замолкает, в голове у Ангелины вспыхивает короткий отблеск — рука в крови, сжатая в кулак, лицо в ссадинах. Она чуть встряхивает головой, скидывая видение. Сдох Максим, да и хуй с ним. Райдос щурится, смотрит лисой, будто пытается подцепить взглядом нить мысли, чтобы дернуть за нее и увидеть, что скрыто под словами. Ангелина сидит спокойно, грея пальцы о чашку, и встречает взгляд прямо и легко — смотри, мне нечего скрывать. И правда — внутри все было ровно. Так ровно, что даже самый цепкий взгляд не нашел бы трещины, но Вика все же пытается. — А где Макс? Вздох. Взгляд исподлобья. Пауза. — Мыши срать на нем уехали, — устало отвечает Ангелина. — Я секретарем не нанималась. Сходи, поищи, коль так неймется. — Поняла. Макса нет, язва на месте, — попала. — Пойду искать. Коридор встречает Викторию тусклым светом и тяжелым запахом побитого дерева. Пол под ногами слегка поддается, словно дом еще не пришел в себя после ночи. Она толкает приоткрытую дверь в комнату Макса и замирает на пороге. Стол валяется на боку, ножки сломаны, по столешнице тянется длинная трещина. Стул с отвалившимися ножками лежит поодаль, в углу — расколотая на части лампа. Пол усыпан осколками битого стекла и щепками, в воздухе висит терпкая деревянная пыль, вьется в тонких лучах солнца, просачивающихся сквозь неплотно задернутые шторы. Среди обломков мебели — разбитое зеркало, рама треснута, осколки рассыпались по полу. Прямо на одном из крупных кусков стекла лежит огарок черной свечи, оплывшей воском и потускневшей. Рядом — деревянный амулет, запыленный, но упрямо целый, как будто его сюда не бросили, а положили. Как предупреждение. Или как остаток смысла, который уже не нужен. Посреди всего бедлама, раскинув в стороны окровавленные ладони, поперек кровати лежит Макс. Дышит тяжело, стиснув челюсти. Вика склоняет голову набок, спокойно окидывая взглядом погром, будто осматривает не сцену разрушения, а чужую неудачную работу. — Ну конечно, — произносит она тихо. — А как иначе. Где-то в глубине все складывалось в неприятный, вязкий узор, но пока Вика не спешила его распутывать. Было достаточно просто знать: ночь что-то изменила. — Левин, — она решает не разыгрывать драму. — Грим через 15 минут. Вставай. Макс поворачивает голову в ее сторону — лицо осунувшееся, глаза налиты кровью, на щеке длинный запекшийся порез. — Уйди, — он еле ворочает языком. Райдос закатывает глаза. Еще и с этим нянчиться. Она проходит в комнату, осторожно перешагивая через разбросанные по полу осколки стекла, заходит в небольшую ванную и мочит в холодной воде полотенце. — Сядь хотя бы, я ж тебя не подниму, махина ты эдакая, — ворчит она, присаживаясь рядом. Макс глухо рычит, но садится на кровати. Вика осторожно стирает запекшуюся кровь с щеки, промакивает порезы на руках. — Забинтовать нечем, уж прости, — пожимает она плечами, откладывая в сторону покрасневшее от крови полотно. На секунду замолкает, но вопрос срывается сам: — Что тут произошло? Макс смотрит на нее исподлобья и молчит. Райдос поднимает бровь, строя излюбленную саркастичную гримасу. — Поняла, с бесами хоровод водил, — лезть в душу ей совсем не хочется. — На кухне есть кофе. Можешь воспользоваться моей ванной, если нужно, — она встает и вновь осматривает разрушенную комнату безразличным взглядом. Два урагана в одной коммуналке. Что могло пойти не так? — Спасибо, — Макс отводит взгляд, смотря в пол. — Свои люди — сочтемся, — Вика фыркает и выходит в коридор, оставляя Левина в одиночестве. Он остается один. Несколько секунд сидит, глядя в никуда, будто в комнате, кроме пустоты и запаха битого дерева, ничего не осталось. Потом тяжело поднимается, морщась от боли в ладонях. Шагает осторожно, босыми ногами выбирая дорогу между осколков. Проходит в тесную ванную, включает ледяную воду и плещет в лицо, машинально стряхивая капли. Зеркало над раковиной мутно отражает знакомого человека, но он даже не задерживает взгляда. Смотреть на это не хотелось. Содранные костяшки щиплет от воды. Макс кое-как перематывает правую руку полотенцем. Гул в висках не стихает. Выбирается обратно в комнату, привычным движением натягивает на плечи первую попавшуюся футболку, пересекает разбитый пол и выходит в коридор, притворяя за собой дверь. Он идет, не думая, зачем. Просто слышит голос. Ее голос. Где-то там — в конце коридора, в жизни, из которой он выпал. Пальцы гудят, виски отзываются тупой болью, в теле расползается тяжесть. Он спускается вниз — шаг за шагом — каждое движение дается с боем. Останавливается на секунду у входа на кухню, чтобы уловить, кто с ней. Ангелина сидит за столом, откинувшись на спинку стула, с чашкой в руке. Ладонь лениво обнимает фарфор, губы чуть тронуты тенью улыбки. Рядом Влад вещает в полный голос: — Слушай, если я выиграю — ты ж меня не проклянешь? — Не-а, — тянет Ангелина с прищуром. — Зачем проклинать мертвого человека? — От сразу видно — бабонька! Не проклянешь, дык прикопаешь, — ухмыляется Влад. Она смеется коротко и хрипло, по-настоящему, и толкает его в плечо, будто отбивая: не наглей. Они выглядят как старые друзья, привычные к этому словесному фехтованию и к шуткам, за колкостью которых скрывается доверие. Макс все еще у порога. Смех резко бьет по мозгам, как боль от света в похмельной голове. Он делает шаг, потом другой, и проходит мимо, не сбавляя хода, как будто их нет. Как будто вообще ничего этого нет. Их глаза все же мимолетно и сухо цепляют друг друга — встреча на перекрестке. Она идет дальше. Он остается. И в этом — вся суть. — О, Максим Николаич! Хотели в лапоть насрать и за тобой послать, — не унимается Влад, наблюдая за ним исподтишка. Макс не реагирует. Молча варит себе кофе и отходит к окну, выщелкивая из пачки сигарету. Терпкий, горький дым заполняет легкие. Он делает глубокую затяжку, выдыхает в приоткрытую раму. С улицы тянет утренней свежестью и чем-то еще. Тем, что щемит за грудиной и не отпускает. А за спиной все еще смеются — живо и легко, будто ночи и не было. Вот тебе, бабонька, и Юрьев день. Ангелина поглядывает на него искоса — не в упор, просто как ведьма смотрит на знак. Внутри не екает. Ни жалости, ни боли, ни сожаления. Все прожито. Завершено. Он стоит у окна, тянет дым, как будто в нем все еще ищет способ успокоиться, сжечь то, что не высказал, а она просто смотрит, отмечая: да, дожил до утра. Не развалился. Курит. Это не отстраненность и не жестокость. Это знание. Покой. Колдовское спокойствие женщины, которая научилась выбирать себя. Он пришел не к ней, не за ней, а мимо. И это правильно. Пусть пьет свой кофе. Пусть курит в свое утро. Пусть варится в своем дыму. Она делает глоток и возвращается к себе. Снаружи резко срывается утреннее спокойствие — хлопают дверцы, гул мотора обрывается, и в дом врывается суета. Кто-то зовет, тащит коробку, матерится вполголоса. Звонко щелкает замок, и в коридоре уже слышны шаги — быстрые, с каблуками, с кроссовками, с чемоданом на колесиках, который застревает на пороге. Ангелина выходит из кухни с чашкой в руке. У входа уже стоит Марат Локай, аккуратный, как всегда, в темном пальто и с черным блокнотом под мышкой. Он наклоняет голову, чуть улыбаясь, словно примеряет свет к ее лицу. — Доброе утро, дорогая. Ты, как всегда, не нуждаешься в фильтрах. Ангелина хмыкает: — Это потому что я и есть фильтр. — Очень чистый, очень острый, очень ведьмин, — соглашается он и тяжело вздыхает. — А мне опять не дали разгуляться. Профайлы должны быть «максимально живыми». Ни тебе драм, ни сетки, ни полетов над кладбищем. Он делает скорбное лицо, но быстро выпрямляется: — Зато у нас будет кашемир, шелк и мягкая замша. Не образ, а погода в Питере. Будешь самой уютной ведьмой на этих проклятых съемках. — Для «погоды в Питере» тебе пришлось бы меня одеть в дождевик и калоши, — усмехается она и допивает кофе. — И все равно это был бы самый стильный дождевик и самые модные калоши. Пойдем, пока свет еще держится. Они исчезают в коридоре, по лестнице слышен топот и тихий смех. Лена появляется в проеме кухни тише всех, с планшетом под мышкой и термокружкой в руке. Замирает, замечая Макса у окна — тот стоит вполоборота, голова опущена, сигарета в пальцах, тень под глазами, спина напряжена. — Ого, — выдыхает она. — Кто на тебя набросился, Левин? С бесами дрался всю ночь? Он не реагирует, делая очередную затяжку, и продолжает смотреть в окно. — Молчание — знак, что все правда, — замечает она и не спеша подходит ближе. Уже рядом останавливается, осматривает сбоку. — Ага. Щека в ссадине, синяки добротные. Лена ставит кружку на стол, откладывает планшет и вытаскивает из рюкзака набор кистей. — Ну что. Щеку перекроем. Синяки оставим — красиво. Ты теперь у нас официально в жанре нуар. А руки, кстати, трогать не буду — к образу идеально подходят. Особенно если кого-то убьешь в кадре. Он едва заметно усмехается уголком губ, не глядя. — Спасибо за заботу. — Давай, не язви, — бросает она, хлопнув его по плечу. — Сделаю из тебя обаяшку для категории «люблю плохих, страдающих». Садись. Он даже не шевелится. Сидел раньше в других местах — и в кресле визажиста, по сути, тоже отбывает срок. Пока снова не сделают «пригодным для кадра». — Та и мне можно, — встревает Влад с самым страдальческим видом. — Я ж вчера ноготь сломал, как раз под категорию «жертва и ангел во плоти». Лена окидывает Влада внимательным взглядом и улыбается. — Тебе консилера и пудры хватит. С таким фронтом работ, — она кивает на Макса, — управиться бы до выезда. Где-то на втором этаже хлопает дверь — Ангелина. Быстрые шаги, потом тишина. В ее комнате свет мягкий, рассеянный, с легким золотым отблеском от лампы у зеркала. Марат работает сосредоточенно и ловко. Руки движутся уверенно, кисти меняются одна за другой. Он аккуратно выравнивает тон, растушевывает тени, проводит тушью по ресницам, прорисовывает стрелки — длинные, кошачьи, с хищным изгибом. Каждое движение точное, отточенное, как в хореографии. Ангелина сидит, не шелохнувшись, только взгляд в зеркале становится чуть острее. В нем молчаливая собранность, спокойствие перед прыжком. Кто-то из продакшна появляется в дверях и на ходу сует ей рогалик: — Ангелина Юрьевна, возьмите. Вы ведь не завтракали даже. — Спасибо, — коротко отвечает она и откусывает выпечку машинально, без аппетита. Марат кивает, прикидывая что-то мысленно, и достает черный платок — тонкую, полупрозрачную ткань с красным славянским орнаментом по краю. Он аккуратно укладывает его ей на плечи. Платок ложится, словно сложенные крылья и в образе начинает проявляться что-то цельное и плавное, сдержанное и чуть нездешнее. Ангелина смотрит на себя в зеркало, наблюдая за отражением, как за формой, в которую возвращается суть. Образ складывается медленно, слой за слоем: мягкий пуловер с вырезом открывает шею и ключицы, широкие темные брюки струятся, как вода, замшевые туфли на ногах почти не ощущаются. Все сдержанно, все про себя. А поверх — этот платок, как оберег и дань русской колдовской традиции. Стрелки точны. Губы без акцента. Весь фокус направлен внутрь. Отражение вдруг тонко подергивается, словно по воде провели пальцем. Мгновение — и ее накрывает знакомое, пружинящее, почти телесное ощущение: как будто нужно выпрямиться, поймать свет, подать себя «как положено». В зеркале проявляется не она, а та, кого ей пришлось сыграть. Женщина из «Битвы»: сильная, яркая, несгибаемая. Та, что знала, когда говорить, что говорить — и что никогда нельзя. Одна маска. Один образ. Одна сторона личности. Все по сценарию. Все на камеру. На секунду появляется желание отвести глаза, потому что не хочется смотреть на ту, кем она давно уже не хочет быть, но по ту сторону отражения находится не только роль. Под наслоениями правильных интонаций и выученной стойкости вдруг проступает другая, настоящая Ангелина. В ее глазах нет ни податливости, ни страха, зато есть покой, сила и глубина, которую больше не нужно прятать. Отражение подмигивает, словно подает знак: я с тобой. Она продолжает смотреть и впитывать себя настоящую, медленно выдыхая, чтобы отпустить напряжение. Отпустить память о том, как было раньше и как больше не будет. Руки поправляют платок. На губах играет почти незаметная, но искренняя улыбка. Она готова.

***

Съемочный свет первые секунды слепит глаза, давит и раздражает. Этот свет словно ищет в ней трещину и если найдет, обязательно покажет в кадре. Ангелина чуть ерзает на стуле, пытаясь принять удобную позу, и нервно поправляет сползающий платок. Оператор направляет на нее камеру, дает знак — тридцать секунд. Она кивает и прикрывает глаза, собираясь с мыслями. Спину выпрямить. Подбородок выше. Соберись, ведьма. Красная лампочка загорается. Мотор. Голос за кадром спрашивает про ее путь. Про финал, про то, как она дошла. Имеют в виду финал шоу, а она слышит другое. Картинки вспыхивают в голове сами собой — кожаный шнур вокруг запястий, теплые руки на плечах, красные тюльпаны, папина улыбка, фото в телеграм канале. Разбитый телефон на полу, фанаты у Стахеевского, молния бьет в песок, нож рвет красную нить на шее. Сигаретный пепел на руках, горячие губы на шее, закрывающаяся дверь комнаты, взлетающая птица. Ангелина не сразу понимает, что улыбается. Улыбка эта не для кадра, но все выглядит так естественно и правильно, что оператор из-за камеры показывает большой палец. Она выдыхает и начинает говорить. Говорит все как есть, открыто и честно. О том, что последние годы — от 23 сезона до финала Битвы Сильнейших — были настоящей мясорубкой. Пришлось постараться, чтобы выйти оттуда цельной. Что быть сильнейшей — это не только ритуалы и заговоры, но еще и стойкость, честность и целеустремленность. Говорит о том, что важно не быть ролью, а оставаться собой, и чтобы победить — не всегда нужно сражаться. Можно просто быть. Это уже победа. Она говорит, потому что пришло время. Говорит больше смыслами, чем словами, не оправдывается и ничего не доказывает. Просто звучит. Голос идет сам, не проверяя, как лягут слова. Потому что все, что на самом деле нужно было сказать — сказано. В ночном сосновом лесу на старом капище. Пока меняют план, Ангелина откидывается чуть назад, просто чтобы дать себе секунду на выдох, и чувствует на себе строгий, прицельный взгляд. Райдос. Она ничего не говорит, даже не двигается, просто смотрит так, словно услышала что-то между ее слов. Что-то почувствовала и теперь пытается взглядом залезть под кожу и увидеть суть. Ангелина не поворачивается, но знает, что она все видит. Ничего от жрицы не скроешь. Ангелина смотрит, как снимают Влада. Он смеется, машет руками, сбивается с фразы, его переснимают. Его много и это правильно. Он живой, яркий, он на поверхности. Молодежь дает фору старшему поколению — наверное, так и должно быть. После него в кресло садится Макс. Взгляд тяжелый, челюсть напряжена, ответы короткие и отрывистые. Ангелина стоит в углу, куда не падает свет, и следит за ним просто из интереса. На съемках он всегда шутит и улыбается, даже куражится, уходя в роль, но сейчас этого нет. Он просто… есть. И в этом «есть» вся его боль. Она не отводит взгляда, но и не участвует, не пытается анализировать или понимать. Рядом с ней всегда будут люди, но даже в толпе она будет одна. Ангелина знает теперь, что одиночество — это просто ее природа. Часть ее пути. Расплата за дар. Это не хорошо и не плохо, это просто факт, который она принимает и с которым соглашается. За все в этом мире нужно платить, но цену она никогда не назовет вслух. Оператор зовет ее обратно. Ненадолго, взять крупный план — только глаза. Она смотрит в камеру, стараясь взглядом передать все то, что чувствует внутри себя. И оно передается. Передается вся ее суть — та, что осталась после всех событий. Та, что выдержала. Та, что больше не предаст себя. А все остальное пусть читают между кадрами.

***

Двор гудит, как улей: продакшн собирает аппаратуру, кто-то матерится у багажника, коробки летят в машину, кабель волочится по асфальту. Финалистам велят по машинам — без права выбора, но с возможностью переругаться. — Я с Гелей сяду, — Влад уже открывает заднюю дверцу. — Нет, бабонька моя сегодня со мной, — спокойно говорит Вика, перехватывая его за локоть. — Иди к Максу. — Тоись, прямо на заклание, да? — Прямо к товарищу по оружию. Не ной. Он фыркает и кидает в ответ: — Ну все, запомню. Ты, значить, не удивляйся, если земелька могильная вдруг в кармане окажется. Вика небрежно и по-свойски хлопает его по плечу. — Давай, чернокнижник. Не томи водителя. Дверца закрывается. Вика устраивается рядом с Ангелиной. Та уже сидит, прикрыв глаза и прислонившись к стеклу. Лицо спокойное, почти каменное, но подбородок чуть напряжен. Машина трогается. — Все нормально? — спрашивает Вика негромко. — Прекрасно. Лучший день в аду, — отзывается Ангелина, не открывая глаз. — Просто ты… изменилась как-то. Вчера была как на излете, а сейчас будто броня встала. Вика смотрит не на нее, а в отражение в стекле. — Я не спрашиваю, что было. Я просто хочу знать, знаешь ли ты. На несколько секунд в салоне повисает неприятная тишина. — Про что? — Ангелина устало вздыхает и открывает глаза. — Про комнату Макса. Ангелина поворачивается на Райдос, приподнимая бровь. — А что с ней? Вика достает телефон, копается в нем несколько секунд и передает ей. На фото перевернутый стол, осколки, кровь, распоротая занавеска. Комната выглядит так, будто там провели изгнание бесов и один остался. А вот и зеркало. Кое-что в голове проясняется, но Ангелина не подает виду. — Это что? — Это его номер. Утром нашли. Я… решила, что тебе, может, не сказали. Вика говорит аккуратно, без подкола, но колдовка резко отводит взгляд, закатывая глаза. — Ну конечно. Кому еще это нужно знать, как не мне. У него случается, сразу ко мне бегут. Секретарь, техподдержка, санитарка. Ангелина нажимает на кнопку, блокируя экран, и возвращает телефон хозяйке. — Я не знаю, что это. И знать не должна. Это не мое. — Просто он был весь в крови. С виду живой, но как будто внутри что-то… — Вика, — голос Ангелины становится жестче. — Я уже была в кадре. Уже ответила на все идиотские вопросы. Еще круг — и можно прямо на исповедь. Ангелина медленно выдыхает, прогоняя внезапно нахлынувшую злость на Вику. Она не виновата. Она просто переживает. — Я не знаю, что это. Не от меня. И не про меня, — упрямо повторяет Ангелина, хмуря брови. Вика кивает и прячет телефон обратно. Достает из кармана жвачку. — Мятная. Будешь? — Нет, — Изосимова отворачивается обратно к окну. Машина едет дальше. За окном проносятся подмосковные хмурые пейзажи. Вика копошится в сумке, ищет что-то. Находит и вынимает небольшой холщовый мешочек. Тянет шнурок и достает оттуда старую, потрепанную колоду. Молча перемешивает, сдвигает верх и протягивает Ангелине. — Это ты сейчас что устроила? — удивляется колдовка. — У нас тут совет ведьм или ты меня проверяешь? — Ни то, ни другое, — спокойно отвечает Вика, внимательно смотря на нее. — Просто… вытяни три карты. Без запроса. На удачу. — Без запроса карты не говорят, — фыркает Ангелина. — Говорят. Просто не всем. Она держит колоду бережно, как живое существо. — Хочешь — вытягивай. Не хочешь — я уберу. Ангелина смотрит ей в глаза, ищет подвох, но не находит, и опускает взгляд на карты. — Смотри, если сейчас выпадет Смерть — я дверь открываю и выхожу. — Ну не дура ж ты, не выпадет, — Райдос усмехается. — Вот и проверим. Она тянет первую карту. XI аркан. Сила. Огонь займется, птица взлетит, зеркало треснет. И я вернусь. Следующая. III аркан. Императрица. Не ведьма. Не маска. Не образ. Женщина. Последняя. VIII аркан. Справедливость. Себя отвязала, а тебя оставила. Связала, бетоном залила и катком проехалась. Ты сделал меня связанной. А ведьмой я стала сама. Райдос наблюдает за руками, за картами, за Ангелиной. — Справедливость — твой аркан, — говорит она тихо. В ее голове потихоньку складывается пазл. Сила — это то, из чего она состоит. Императрица — основа и фундамент, на котором все держится. Справедливость — возвращение баланса, то самое неуловимое изменение, что Вика заметила в ней утром. Она получила назад все свое. Все, что когда-то потеряла по несправедливости. «Максу, наверное, досталась бы Башня, — думает Вика про себя. — Или Отшельник». Ангелина держит карты в руках. Сила, Императрица, Справедливость. Целый круг. Завершенный. Кажется, что ничего не нужно добавлять, но когда Вика собирает колоду, одна карта соскальзывает и падает лицом вверх. Прямо к ногам. XII. Повешенный. Ангелина не двигается. — Не моя, — говорит она тихо. — Но через меня прошла. Вика кивает. Не спорит. Карта остается лежать.

***

Москва встречает их пушистым, густым снегопадом. Снег ложится на плечи, сыплется в капюшоны, оседает на ресницах и укрывает асфальт и газоны, не успевая таять. У ворот Стахеевского особняка беснуется плотная, живая толпа. Кто-то кричит имена, кто-то держит разрисованные плакаты, а кто-то стоит в слезах, не веря, что экстрасенсы здесь, живые и настоящие, совсем рядом. Финалисты проходят через коридор людей по одному, притягивая к себе все взгляды. Влад выходит с ухмылкой, широким шагом, ловит фразы, подмигивает, срывает рев толпы. Он будто танцует внутри кадра, камера его любит, и он не стесняется этим пользоваться. Вика точна, как выстрел. Идет размеренно и красиво, почти без эмоций, но фанаты тянутся к ней, как к огню — с восторгом и страхом обжечься. Макс появляется внезапно, выныривая из тени. Идет ровно, ни на кого не смотрит, даже в камеру, просто переставляет ноги, чтобы дойти до дверей и скрыться с чужих глаз. Ангелина ждет в стороне, за воротами. Снег уже осел тонким слоем на платке и пальто, даже пробрался за ворот, обжигая шею. Холод на коже помогает собраться и посвежеть за несколько секунд. Она слышит крики толпы — ее имя рвут в воздухе на части. Три секунды. Две… Одна. Пора. Она входит в кадр, замечая, как начинает бесноваться толпа. К ней тянутся десятки рук, голоса со всех сторон выкрикивают ее имя так громко и часто, что оно на несколько мгновений перестает нести какой-то смысл и становится просто звуком. Странным и слишком отвлекающим. Она идет медленно и уверенно, до боли сводя лопатки и чуть вздергивая подбородок. Так, как идет ведьма к кругу. Кто-то в первом ряду резко тянет к ней руку и ее пальцы касаются чужих. Легко и нечаянно, всего на секунду, но и этого хватает, чтобы случайный фанат замер на месте, не в силах отвести от нее взгляда, а она продолжает свой путь. Камера ловит ее профиль на фоне падающих снежных хлопьев, подсвеченных софитами вокруг. Шум толпы сливается в единый гул и она отбрасывает его от себя, погружаясь в свою собственную тишину. Она идет не за победой. Она идет, потому что все остальное уже пройдено, а назад — не ее дорога. Если это была игра — я ее однозначно выиграла. Игру в ведьму. А другой победы мне и не надо.