Трансспектива 1

Где мой мир безупречный и правильный Он рассыпался облаком пыли Мои ангелы небо оставили А вернуться на землю забыли

И никого вокруг — это только мой стук в старые ворота И никого здесь нет — это только твой след, мне неважно кто ты

Город 312 — Помоги мне

Часы пробили полночь. Прям как в сказке. Только эта сказка про психов на камеру. Последняя ночь перед финалом. Завтра кто-то выйдет из готзала под фанфары с золотой рукой, а кто-то останется… как я. С сигаретой у окна и кучей гнилых мыслей, от которых не отмахаться даже табаком. «Битва сильнейших» — смешное название. Сильнейших в чем? Кто лучше орет на людей? Кто убедительнее подает личную драму? Кто искреннее рыдает у камеры? Никого не парит, что ты видишь. Важно как ты выглядишь, когда видишь. Курю. Затягиваюсь глубоко, с хрустом. Крепкая. Точно такая же, как я. Вонючая и никому не нужная до самого фильтра. Пепельница полная. Пальцы в желтизне. Сижу, как старик, на своем финальном рубеже и думаю, что, может, оно и к лучшему. Завтра все закончится. Этот цирк. Эти камеры. Эти сраные глаза, которые ждут от тебя или падения, или чуда. Лучше, конечно, падение. Чудо никто не прощает. В коридоре какой-то шум. Сквозняк? Или нет. Она. Мой падший Ангел. Личная истеричка. Финка под ребром. Я чувствую ее раньше, чем вижу. Ладан, дым, кожа. Когда-то этот запах был домом, а теперь — триггер. Внутри что-то дергается, крутится, как червяк под подошвой — мерзко и тошнотно. Стоит в проеме. Босая, похудевшая, в халате, который больше похож на флаг перемирия. Или на саван. — Не спишь? — спрашиваю, будто мы старые приятели. На автомате. Из вежливости, которой у меня, казалось, уже нет. — Любишь ты у нас очевидное озвучивать, Максим Николаевич. — Вдруг ты теперь лунатишь, — ухмыляюсь в темноту. Механически. На большее не хватает ресурса. — Лунатю, ага. Брожу по дому, ищу веник — бесовода вытурить. Вот оно, родное. Ее язвительность — как старая пленка, заезженная и все равно режущая. Когда-то давно я бы пошутил в ответ, она бы засмеялась, а я, как дурак, снова поверил бы, что у нас все получится. Выдыхаю дым — пахнет гарью, как внутри. — Ты ведь и правда не спишь. — С тобой уснешь. Четко. С прицела. В печень. Я бы сказал, что не задело, но вот кулаки уже сжаты, а внутри что-то снова шевельнулось, как змея в коробке. Она проходит на кухню, делая вид, что не смотрит на меня. Наливает воды. Каждое ее движение как спектакль. Выверено, отрепетировано, как у всех, кто слишком долго жил под объективом. Я знаю каждую ее паузу, знаю, когда она делает вид, что не чувствует. Потому что я тоже так умею. Садится рядом. Молча. Слишком близко. — Не могу заснуть, — понимаю. Мы с ней слишком похожи. Шерочка с машерочкой. Может, поэтому ничего и не вышло. — Ты знала, что так будет? — спрашиваю. Без ожидания. — Я знала, что мы окажемся здесь. А что и как будет… Я не гадалка. Тоже мне — колдовка. Сколько учил, а толку-то. Курю дальше. Уже не чувствую вкуса, как и всего остального. Она сидит рядом с этим стаканом в руках, как икона, написанная по пьяни — святая и треснутая сразу. Нутро жжет. Где-то там, между кишками и совестью. Живешь себе, живешь, а стоит ей войти, и у меня внутри какой-то огнемет запускается. Хуярит, как в последний раз. Кажется, стоит мне рот открыть — такое фаер-шоу заебашить можно, что вся Москва сгорит. Буду, как Кутузов. Руки начинают дрожать. Блять. Тыкаю бычком в пепелку и роняю все нахуй. Плошка летит, как финалка в лузу — с хрустом, с шумом, с осколками уважения к себе. Пепел, окурки, недокуренные фразы — все на пол. Сам туда же. На колени. Сгребаю это дерьмо, как будто если собрать аккуратно — жизнь обратно склеится. Хрен там. Пальцы дрожат так, будто вены решили уйти в отпуск. И вот она — рядом. Опускается. Молчит, как умеет только она — чтобы до кости пробрало. Рука проходит рядом. Салфетка. Пепел. Тепло. Запах. Я не поднимаю глаза, потому что знаю: стоит посмотреть — и снова все пойдет по кругу. Опять начнется этот ритуал: взгляды, паузы, внутренний надрыв под кожей. Опять этот танец двух упертых мудаков, каждый из которых делает вид, что не болит. Молчу. Но внутри — пожар. Внутри — Кутузов с бензином.Внутри — «спасибо», которое все равно вырывается. Тихо. Почти по-человечески. Ненавижу это в себе. Ненавижу, что внутри еще остался тот, кто умеет быть мягким. Не выдерживаю — хоть секунду, но посмотрю. Когда еще представится. Она поднимает на меня взгляд — эти блядские зеленые глаза мне в кошмарах скоро будут сниться. Надеюсь, они будут хотя бы эротическими. Новый жанр в порноиндустрии — экстрасенсорная ебля. Хотя, хуй его знает, может такое уже есть. Правило 34, все дела. С серпами, ножами и у костра. По обряду. По любви. По ебене матери. — Не убудет, — сука ты, конечно, Ангел. Кактус, ни дать ни взять. Мой любимый цветок, кстати. Выпрямляется, стряхивает пепел и исчезает из моей ночи. Снова. Как умеет. Красиво. «А мы не ангелы, парень». И вот только когда она проходит за порог — по-настоящему отступает, не дышит мне в висок, не жжет кожу своей близостью — меня пробивает. Как будто кто-то выдернул нож, c которым я давно научился жить. Не облегчение — обильное кровотечение. Она ушла. А я, как дурак, сижу в своей же воронке после обстрела — пепел в ногтях, бычки в сердце. Сигарета догорела. Слова не сказаны. И уже не будут. Завтра — финал. А я уже все проиграл.

***

Пусто. Комната будто съежилась после ее ухода. Дым растворился, темнота давит. Я снова один, но теперь с лишним местом внутри. Что-то с ней не так. Не в плане слов — в теле. Потухла. Как будто лампу выкрутили. Ходит, дышит, стебется, а внутри будто тлеет, не горит. Раньше была ведьма — сейчас будто тень. Или я просто зажрался. Сижу. Смотрю в пол. Вижу грязь под ногтями. Все еще ее пепел. Ее запах. Ее молчание, которое, сука, громче любого крика. Встаю, иду к раковине. Умывальник скрипит, как старая кость. Я включаю воду с размаху, с матом, потому что кран заедает, как моя совесть. Руки в пепле, в запахе, в ней. Грязные до кончиков мыслей. Тру их, будто отрезать хочу. Мыло скользит, как сопля, пена серая, густая — не отмывает, а только разносит все по коже. Смотрю, как вода с пальцев стекает в раковину — мутная, будто кровь после драки. Ни красного, ни черного — серая жижа, как мое нутро. Водоворот крутится, и мне мерещится, что туда сливается не грязь, а все то, что я в себе держал. Мое, блять. Или уже нет? Сколько уже раз она вот так — вошла, разломала, ушла. И каждый раз я остаюсь в руинах. Говорю себе: «Хватит». Встаю. Хожу. Сажусь. Курю. В голове все крутится: взгляд. Голос. Манера стряхнуть пепел, как будто стряхивает меня. И ведь не сказал ничего. Ни «останься», ни «пошла к черту». Проглотил, как всегда. Слишком много проглоченного внутри. Там уже не желудок — мусоропровод. Часы бьют час. Очевидно, сна сегодня мне не видать. Выпить, что ли, кофею. Разогнать кровушку. Шайтан-машина, по ошибке именованная кофейной. Нихера не понимаю, тыкаю на все кнопки подряд — свари уже хоть что-нибудь, блять. Скрипит, пыхтит, скрежещет, и наконец плюется черной жижей в чашку. Посудину взял мелкую, а нажал, походу, на двойной американо — все переливается через край. Долбоеб. В панике тыкаю снова на все подряд — че-то пиликает, останавливается. В пизду эти ваши изобретения человечества, я домашней-то тачкой едва научился пользоваться — одна кнопка вкл, одна выкл. Че еще нормальному человеку надо? Вытираю лужу вокруг — я может и долбоеб, но не свинота. Райдос с утра увидит — так зыркнет, что до седьмого колена одной мыслью проклянет. Хотя, какие там колени, детей у меня нет и не предвидится. Я сам себе деть. Руки липкие, как от сладкого, хотя ни сахара, ни радости. Сажусь за стол. Пью. Горько. Как прощальный поцелуй в лоб, как выстрел — туда же. Комната будто распухла. Мебель давит. Тишина скребет под ребрами. Допиваю кофе и снова хожу кругами. Курить уже не хочется, и это хуево. Руки занять нечем, так ноги придумают, куда повести. Ну вы поняли. Завтра же финал. Я финалист. Че ты, блять, хочешь еще? Куда тебя тащит, нахуя? Пизды давно не получал? Уловили каламбур, а? Да, я хуевый шутник. Зато колдун хороший. По версии газеты Комсомольская правда. Я знаю, что идти к ней нельзя. Блять, ну я ж не хрен без воли, что за хуета? Тянет — просто пиздец. Цепями, канатами, внутренностями наружу. Не нравится мне эта хуйня. Раньше так не было — даже после свадьбы этой ритуальной. Он вообще не про зависимость был, ритуал-то. Про чувство был. Ну, то самое — когда башню сносит, глаза в кости въедаются, и кажется: «все, вот оно». Про кайф, когда телом врезались друг в друга так, будто мир схлопывался в одну точку — и ты в ней главный. Про остановку времени, чтоб застыть в пике. Без договоров, без кровных печатей, без всей этой магической канцелярии. А теперь тянет так, как будто подписал контракт кровью и не прочитал, сука, что там мелким шрифтом. Таращит так, будто на мне шкура не моя. Будто я сросся с кем-то, а потом нас разрезали тупым ножом и я до сих пор чую, где именно шов. Сиамский близнец, разделенный и выброшенный на вонючую свалку сигарет и бухла. Хотел как лучше, получилось как всегда. Связал — и сам же попал. Все-таки, и колдун я такой же, как шутник. А она теперь смотрит, будто я ей жизнь сломал, словно не знала, с кем связывается. Будто я обещал ей что-то. Что — кольцо? детей? ипотеку на ведьмин домик в Комарово? Хотя я что? Ну да, говорил. Да, называл: «моя», «люблю», — бывало. В порыве. В теле. В моменте. Но это ж не нотариально, блять. Не по прописке. Женщины забавные — пиздец просто. Как будто секс — это присяга, а «люблю» — пожизненное. Никогда не понимал и не пойму уже. Хоть мудя и в седине, а башка все так же без инструкции. А внутри-то свербит. Как болячка, которую языком трогаешь. Знаешь, что будет хуже, но все равно тянешься. Словно что-то под кожей ворочается. Змея. Крюк. Живое. Блять, не отпускает. Нормальный человек лег бы спать или уж нажрался бы до забвения, а я хожу кругами, будто в теле мотор вшили и он крутит, не спрашивая. И чем тише в доме, тем громче в голове. Пульсует, зудит, крутит где-то между ребер. В теле — запрос. Жажда. Только не пить хочется. Тело хочет к ней, как будто знает что-то, чего я сам себе не признаю. Смешно. Сколько можно себя держать? Я что, собака на цепи? Мне что, не положено теперь просто подойти? Я ж не просить иду. Не с кольцом и не с виноватым ебалом. Я иду, потому что имею право. Потому что мне не надо разрешения, чтобы быть рядом. Потому что знаю, что мы в этой хуйне вдвоем, а значит, ее тоже тянет. Она может сколько угодно смотреть, как на предателя. Обижаться. Вертеть носом. Но факт остается фактом: я — это я, и она это знала с самого начала. Не клоуна брала. Не романтика. Не зайку. Меня. С руками, с запахом, с голосом, от которого она текла, как свеча на ритуале. Схожу просто дотронуться. Просто убедиться, что не пусто, что я не придумал это все. Что она еще моя, хоть на сантиметр, хоть на вдох. …Но блять, если честно, я не хочу ее видеть. Не хочу слышать, не хочу снова нюхать этот ебучий ладан. Так. Ладно. Я пойду и если она не скажет «нет» — все. Я войду. Я сорвусь. Вцеплюсь в нее, как в последнюю точку опоры и выжгу все нахуй. Скажи мне «нет». Пока я не разнес все. Пока еще можно от меня закрыться. Мне не нужно объяснение. Не нужен разговор. Мне нужно одно слово. Одно «нет». Громкое, четкое, со щелчком замка. Пусть скажет — и я отступлю. Я сдохну, но уйду. Только пусть скажет.

***

Я уже иду. Ноги несут, как будто у них приказ. В руке зажигалка — откуда? нахуя? Не помню. Вот уж точно — Кутузов идет палить Москву. Только не Москва там, а одна комната, одна ведьма и один долбоеб с зажигалкой вместо стратегии. Ширинка давит, будто вся кровь скатилась вниз, а в груди кто-то кастетами стучит изнутри: «Давай. Давай. Давай». Я не за разговором. Я за ней. За кожей, за дыханием, за этим ее запахом, от которого у меня мозг растекается, как плавленый сыр. Мне не нужен текст — мне нужна плоть. Нужна правда, которую не скажешь — только выдохнешь, когда я уже внутри. Правда, которая только через стон приходит. Без слов. Без «люблю». Без «прости». Коридор длинный, как суд, а в них я знаю толк. Каждый шаг как по гвоздям, но остановиться не могу. Либо войду, как есть, с дымом из ушей, либо сдохну на ковре. Стою у двери. Дышу, как будто курю изнутри. Костяшки стучат в дерево. Не громко, но так, что пальцы потом ноют. И если не откроет — я, может, и не выломаю дверь. Но буду стоять, пока в полу не прорасту.

***

Открывает. Стоит босая, тихая, будто сама не верит, что пустила. Глаза не дергаются. Не орет, не бьет — просто смотрит. Спокойно. Страшно. Я будто встал в дверях своей собственной казни. Если бы у нее в руках был нож, легче было бы. А так… просто тишина. И я в ней, как муха в банке. Шаг назад. Мелкий. Как будто заманивает. Не «уходи», а «проверь, хватит ли тебе яиц». Наверное. Я эти сигналы женские хуево понимаю, но ведусь и шагаю к ней. Башка кружится, хватаю за руку — теплая. Живая. Сжимаю запястье, как утопающий соломинку. Переборщил. Пугается, отшатывается. Блять-блять-блять. — Прости, — не потому, что виноват. Просто не знаю, как по-другому. Если женщина не права — извинись. Если трижды не права — извинись трижды. Глаза у нее, как у загнанной лисицы на охоте и лицо пустое. Ангел, что ж с тобой случилось? Где твои крылья, которые так нравились мне? Тяну руку, осторожно касаюсь скулы. Кровь бьет в пах. Скольжу вниз — губы мягкие, дыхание греет пальцы. Все плывет. Блять. Нахуй я сюда пришел? Не могу остановиться — она манкая, теплая, и пахнет домом. Шея, ключицы, ямка. Наркота. — Скажи мне «нет», — молитва, ласка, приворот. Фу, блять. Ну я и сопляк временами. Она все смотрит. Выбирает? Я жду. Я всегда, блять, жду. Она делает шаг вперед.

***

Охуеть. Нет, не так. ОХУЕТЬ. Меня как к полу прибило гвоздями. Иисус Христос питерского розлива. Без креста, зато с куполами. Шучу, нет у меня куполов. Только драконы. И волк. Ауф. Тянусь к ней осторожно, как к огню — не знаешь, согреет или обожжет. Касаюсь шеи. Горячая. Кожа дергается под дыханием, но она не двигается. Скольжу к затылку, вплетаю пальцы в волосы. Чтобы не исчезла. Щекой ловлю тепло. Губы почти касаются уха — вроде случайно, но не отхожу. Замираю. Внутри все звенит, как перед ударом в драке. Почти как в тюрьме. Шагнуть дальше страшно, потому что там уже не я. Там то, что назад не откатить. Ладан ебучий, чтоб я больше ни в одну церковь не вошел. По мозгам херачит. Она так близко и смотрит куда-то мимо, сквозь. Мне нужны ее глаза. Чтоб совсем расплавило. — Ангел. Посмотри на меня. Эта зелень меня когда-нибудь добьет. Не глаза — трава. Моя. Авторская. Без закладок, без весов. Курнул раз и пиздец, отходняк, как будто трактор переехал. Я реально шизик. Так, блять, а дальше-то что? План-то какой? Я до этой точки не думал. Она смотрит. Не уходит. Ни «да», ни «нет». Взгляд ровный, но внутри что-то трещит. Как будто поддалась или просто перестала держаться. Я наклоняюсь. Медленно, без напора — просто придвигаюсь чуть ближе, пока не чувствую дыхание. Полсекунды — и касаюсь губами. Легко. Как прикурить. Она не отстраняется. Рука к моей щеке. И все. Маска сползла. Хрустит внутри. Горит. И тащит меня внутрь. Я пошел.

***

Она подо мной. Теплая, живая, мягкая. Сейчас опять будет сопливо — но я скучал. До злости. До скрежета в зубах. Есть ли чувство охуеннее того, когда ты входишь в нее — медленно, плавно, глубоко?.. Я думал, член взорвется нахуй от этого напряга. Проваливаюсь в это мягкое, скользкое тепло, и башню сносит к хуям, а ведь она у меня даже не на резиночке. Ее ж не помотает и не вернет обратно. Она теперь насовсем съебалась. Двигаюсь медленно и нежность тут ни при чем. Просто потому что иначе сорвусь, вот прям здесь, сейчас, на первом же толчке, и все. Конец фильма, титры, плевок в потолок. Она стонет так тихо и так по-блядски. Мои любимые звуки. На диктофон бы записал и слушал в наушниках каждую ночь. Еще один стон — и я не выдержу. Целую, просто чтобы заткнуть ей рот, чтобы украсть ее дыхание, чтобы поверить, что это все взаправду. Она обвивается вокруг меня, как лемур — лодыжки на талии, руки вокруг шеи. Звучит смешно, ага. А меня разъебывает. Вхожу глубже, она снова стонет, когтями своими впивается, кусаться лезет. Это ее любимое — следов наоставлять, а потом глазами хлопать. Зараза. Не могу. Не выдержу. Нужен перерыв. Не ей, конечно, мне. Я может, и долбоеб, но не конченый. Дамы вперед. Выскальзываю из ее захвата, целую в шею. Как же она пахнет, ебаный господь. Залейте мне этот запах в нос, уши и в рот. Я хочу в нем жить. Опять, сука, сопливлю… Она охуенная. Честно. Ее хочется не то что целовать — сожрать. Целую все, до чего могу дотянуться — все такое мягкое, податливое, вкусное. Каждый сантиметр — грудь, живот, бедра, все целую, все сжимаю, все кусаю. Мое. Все, что есть — все мое. Опускаюсь ниже, а она уже бедра раздвигает. Умница. Аромат ее — концентрированный, острый, пряный. Где там моя башня? Щас за ней еще что-то улетит, походу. Остатки моих и без того небольших мозгов. Припадаю губами, провожу языком снизу вверх, обвожу все контуры, как пером. Дрожит, но пока молчит. Ниче. Щас докрутим. Вылизываю ее с жадностью человека, пьющего воду после дня в пустыне. Вкусная, сладкая, течет, как густой мед — липко и жарко. По усам текло, в рот не попало. Бадум-тсс. Она уже не стонет, а поет. Чувствую себя дирижером. И палочка при мне, хе-хе. Елозит, сучит руками, вся горит. Близко. Еще пару секунд, еще пару движений. Раз. Два. Три. Взрыв. Выгибается резко, будто током шибануло. Дышит тяжело, рот приоткрыт, глаза закатились, пальцы впились в простыню. Горячая, скользкая, трясется вся. Тело сжимается, будто пытается удержать волну, но я знаю, что не удержит. Ее кроет — спазм за спазмом, выдохи рвутся, как струны на гитаре лопаются. Бедра дрожат, ноги раскинуты, грудь вздымается, стон — низом, с хрипотцой, без фильтров. Напряженная, сжатая, как кулак. И все. Затихает. Я держу. Замираю, как будто сам кончил вместе с ней. Все внутри гудит, мышцы внатяг, в голове тишина, как после выстрела. Смотрю на нее и не понимаю, кого сильнее тряхнуло: ее или меня. После оргазма мой Ангел, как всегда, в полу-отключке. Поднимаюсь, целую ее — почувствуй себя на вкус. Она оживает, снова цепляется конечностями, глаза горят. Ну, лемур, ни дать, ни взять. Вхожу уже без сантиментов — быстро, глубоко, как в дом, в котором давно не был. Шипит, кусается. Держу за бедра крепко, чтобы не вырвалась, а она вцепилась и так сжалась на члене, как будто выжать хочет досуха. И мне это нравится. Да хуй с ним — я это обожаю. Горим вместе, переплетенные, связанные. Нихуя не умерло и не порвалось и я это чувствую. Я в этой хуйне по горло. И она со мной. Двигаюсь жестко, в напоре, без пауз. Не играю, не спрашиваю — беру. Она херачит когтями по спине, пытается то удержаться, то сбросить, но уже поздно. Схватила зверя — держись. Слышу, как шепчет что-то нечленораздельное, как будто ругается и молится одновременно. Я внутри до упора, в каждом движении злость, кайф, месть и любовь. Все разом, вперемешку, без фильтра. Руку между тел, нащупываю клитор — давай, родная, на второй заход. Разъебываться — так вместе. Она уже не соображает, только скулит. Чувствую, как начинает колотить — по телу, по дыханию, по тому, как мышцы сокращаются. Ее стоны рвутся наружу, как будто кто-то прорвал плотину. Еще пару толчков — и все. Она взрывается на мне, выгибается дугой, цепляется ногтями и дрожит, пока не обмякает. Теплая, дергающаяся, дикая, и это меня добивает. Кончаю резко, глубоко, с рыком, с выдохом, будто не трахал, а воевал. Финита. Оргазм, перегруз системы, синий экран смерти. Лежим молча. Спаялись, как металлические тросы. Дышим вразнобой, но уже без паники. Все вокруг как будто погасло, стерлось. Только она. Только я. Ни побед, ни прощений. Хуже всего, что теперь я снова помню, как это — быть с ней.

***

Какой же ебучий кайф. В голове пусто, как в космосе. Вакуум, схлоп, запах малины. Магия — это не ритуалы, свечи и погосты. Магия — это ментальный разъеб, который я сейчас переживаю. И он реальнее всяких Толиков. Она лежит рядом и глубоко дышит через рот, шумно сглатывает, чуть подергивается. Затрахал. Смотрю, как на нее падает лунный свет. Красивая. Без всех этих модельных замашек, просто красивая. Ведьма. Ангел. Моя. Столько раз доказывал — и еще раз докажу. Скольжу по ней взглядом, смакую. Грудь поднимается и опадает ровно, как прилив. Талия плавная, бедра налитые, ноги длинные — и вот уже не вспомнишь, о чем вообще думал. Мой шедевр, моя беда, моя прелесть. Где-то внутри появляется дрожь. Тонкая, мерзкая, как голос из вентиляции: не твоя. не твоя. не твоя. Морщу лоб, стряхиваю, как наваждение. Моя, блять. Чья ж еще. Я же только что это доказал. И тут она смеется, как будто знает, о чем я подумал. Звонко, колко. Как колокольчик на шее палача. — Своя, Максим Николаевич. Своя собственная. Чего, блять? Поворачивается и смотрит как на плевок под подошвой. Ахуй. Глазищи в пол-лица. Трава. Водник. Джойнт. Только взгляд уже не потухший. Я его помню с той ночи на капище. Со всех остальных ночей. Я из-за одного этого взгляда, может, и натворил столько хуйни. Силу зову, силу призываю, силой колдовской себя окружаю… Я дергаюсь, как от пощечины. Это что еще за хуйня? Воздух перекрыли, шею как удавкой перетянуло. Ни вдохнуть, ни пернуть. — Гель, ты чего? — все, что получается выдавить. Сука, да че происходит? — Еще раз меня так назовешь — язык в узел завяжу. Выметайся. Пиздец. — Женщина, ты сбрендила совсем? — щас мы тебе напомним, кто тут ведущий. — Не нужен ты мне, веретник чертов. Ни тогда, ни сейчас. Ни богу свечка, ни черту кочерга. И ржет. Этот смех я знаю. Его боюсь даже я. Великий колдун, скажете вы? А вы его не слышали. Он тебя наизнанку выворачивает. Ведьма. — Давно я себя отвязала. Себя отвязала, а тебя оставила. Помните, я охуевал с ее шага навстречу? Так вот, хуйня это все. Ее голос херачит по мозгам, как разводной ключ по трубе. Все звенит, гудит, трясется, и нихуя непонятно. Что отвязала? Где оставила? Вернись, моя колдовская сила, вернись. Вернись, моя колдовская сила, вернись. Вернись, моя колдовская сила, вернись. Заговор в башке грохочет, как печатной машинкой отбитый. Как-то раз мне на стрелке, еще в нулевых, бейсбольной битой по затылку переебали — вот и щас примерно такое же ощущение. Встану я, Ангелина Евдокия, да не благословясь, да не перекрестясь… Да выйду из избы в двери, да из двора в ворота, да стану звать-зазывать, ветры буйные призывать… Да ебаный ты переебаный, че происходит? Я смотрю на нее, наверное, с дичайшим ахуенезом. Это связка наша так работает, интересно, или че? Надо как-то самому успокоиться и ее успокоить. Заигралась бабонька. Тяну руку — коснуться, обнять, заземлить, а натыкаюсь на… БЛЯТЬ, НА ЧТО Я НАТЫКАЮСЬ? Как в стену въебался. Не бетон — хуже. Воздух дрожит, как пленка, как мясо над углями. Сила. Сила, сука, как в притчах, когда тебя не бьют, но уже валят. Рука не идет дальше. Пальцы немеют, аж суставы заклинило. И не больно — просто невозможно. Как будто между нами мир стоит. Мир, где меня нет. Я тянулся к женщине, а наткнулся на силу, которая меня не хочет. Она не отворачивается, не орет и не плачет. Просто смотрит, будто знает: все. Хватит. Досвидос, веретник. — Пошел вон, — тихо. Но щелкает, как выстрел. — Заходи — не бойся, выходи — не плачь. Моя фраза, кстати. Только в ее исполнении звучит как проклятье. Дверь сама открывается. Пиздец, сказал отец. Я не то чтобы ухожу — меня выплевывает наружу. И воздух за дверью уже другой. Свежий, пустой, без запаха ладана. И без нее.