Глава 6 «Цветок пустыни»

Спидер взвыл, поднимая вихри рыжего песка, который тут же впился в кожу, как тысячи крошечных иголок. Бондрюд втиснулся в узкое сиденье, слыша, как ржавые прутья кресла скрипят под его весом, будто вот-вот развалятся. Ханджи швырнула рюкзак с провизией ему в ноги так, что тот стукнулся о металлический пол с глухим звоном консервных банок внутри. Она сама устроилась за штурвалом, одним резким движением выкрутив ручку газа до упора — двигатель взревел, как ранкор перед прыжком, и спидер дёрнулся вперёд, едва не сбив Райнера, который еле успел отпрыгнуть в сторону. — Пристегнись, ушастый, — хрипло бросила она, даже не глядя в его сторону, а лишь прищуриваясь против солнца, которое висело над горизонтом, как расплавленный кусок металла. — По пути будет пара ям. Если вылетишь — не останавливаюсь. Её голос звучал так, будто она прочищала горло битым стеклом. Райнер стоял у ворот, руки глубоко засунуты в карманы потрёпанного плаща, лицо скрыто под капюшоном, но Бондрюд видел, как его губы шевелятся, пытаясь перекричать рёв двигателя. — Чего там?! — рявкнул он, но ветер тут же унёс слова, смешав их с воем песчаной бури, начинавшей подниматься на горизонте. Райнер поднял кулак, потом резко разжал пальцы — жест, который здесь, на Битризе, мог означать что угодно: от «удачи»до «сдохни, ублюдок». — Морковка в рюкзаке, ушастый! — донёсся его крик, едва различимый сквозь грохот мотора. Бондрюд показал ему средний палец, но спидер уже рванул вперёд, и Райнер растворился в клубах пыли, будто его и не было. Песок. Бесконечный, ненавидящий всё живое. Он забивался в щели доспехов, скрипел на зубах, лез в глаза даже сквозь шлем, царапая роговицу, будто наждачная бумага. Ханджи вела спидер по памяти — никаких маяков, никаких дорог, только редкие скалы-ориентиры, торчащие из песка, как скелеты доисторических тварей, оставшихся здесь на вечную муку. — Ты вообще знаешь, куда едешь? — Бондрюд пригнулся, когда внезапный порыв ветра швырнул в них горсть гравия, и мелкие камешки забарабанили по обшивке, словно пули. — Нет, — Ханджи не повернулась, её пальцы крепко сжимали штурвал, суставы побелели от напряжения. — Я просто люблю кататься. Он хмыкнул, но в её голосе не было ни шутки, ни злости. Только холодная констатация факта: «Мы оба знаем, что ты здесь чужой. Заткнись и терпи». Солнце висело в зените, превращая кабину в раскалённую печь. Бондрюд снял шлем, встряхнул ушами — горячий воздух тут же обжёг ноздри, запахло гарью, пылью и потом. — Сколько ещё? — Часа два. — Она наконец глянула на него, её янтарные глаза скользнули по его морде, оценивающе, будто сканируя на предмет слабости. — Что, ситхам терпения не хватает? — Я не... — Знаю, знаю, — она перебила, резко крутанув руль. Спидер нырнул между двумя острыми скалами, едва не зацепив крылом выступ, и Бондрюд инстинктивно вжался в сиденье, чувствуя, как камень проносится в сантиметрах от его головы. — Ты бывший. Как мой муж. Тишина. Только рёв мотора, скрежет песка по обшивке и учащённый стук собственного сердца в ушах. — Что с ним? — спросил Бондрюд, хотя уже знал ответ. По тому, как её пальцы сжали штурвал, будто пытаясь его сломать. Ханджи не ответила. Она лишь сильнее нажала на газ. Она наклонилась вперед, ее скулы резко выделялись в тусклом свете приборной панели, когда она всматривалась в бурю, где очертания скал то появлялись, то исчезали, как призраки. Ее пальцы на мгновение ослабли на штурвале, и спидер рыскнул в сторону, едва не перевернувшись на очередном склоне. — Так ты и есть тот самый… Дарт Бондрюд, — прошипела она сквозь скрежет песка по стеклу. Ее голос звучал хрипло, как будто она годами дышала дымом горящих городов, но в нем не было и тени страха — только усталая уверенность человека, который уже видел слишком много, чтобы бояться чего-либо. Бондрюд почувствовал, как его уши непроизвольно прижались к голове, шерсть на загривке встала дыбом. — Просто Бондрюд, — пробормотал он, когти впились в потрескавшиеся подлокотники сиденья, оставляя на пластике глубокие царапины. — Дартов я оставил в прошлом... Ханджи фыркнула, резко выкручивая штурвал, когда перед ними внезапно зияла черная расщелина, готовая проглотить их целиком. Спидер взвыл, подброшенный на гребне дюны, и на секунду они оказались в воздухе, прежде чем с грохотом приземлиться. — Значит, правда. Ты один из них. Тех, кто… — Ее голос оборвался, но незаконченная фраза повисла между ними, тяжелая, как труп. О мечах, что выжигали целые поселения. О Силе, что ломала кости и души без разбора. О ночах, когда крики сливались в один бесконечный вой. — Да, — ответил он просто, глядя, как песчаные вихри танцуют за стеклом. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Лучше молчание, чем оправдания, которые все равно никто не станет слушать. Спидер прыгнул на очередной кочке, и Бондрюд ударился головой о потолок кабины, звезды вспыхнули перед глазами. Ханджи даже не взглянула в его сторону, ее внимание было приковано к бесконечной пустыне, которая, казалось, проверяла их на прочность. — Я Ханджи, — сказала она вдруг, ее голос пробивался сквозь грохот двигателя. — Командир второго ополчения. Вдова. Мать двоих. — Пауза, во время которой спидер провалился в яму, и Бондрюд почувствовал, как желудок уходит в пятки. — Ты спас моих людей. — Простые слова, но в них был вес целой жизни, прожитой на этом проклятом мире. Бондрюд молчал. В ушах звенело от удара, а в горле стоял ком. Он смотрел, как ее пальцы в такт работе двигателя барабанили по штурвалу — нервная привычка, оставшаяся, возможно, с тех времен, когда она была кем-то другим. Не командиром. Не вдовой. Просто женщиной, у которой было будущее. — Почему? — спросила она прямо, наконец повернув к нему лицо. В ее глазах, этих янтарных глубинах, не было страха — только усталое любопытство выжившего, который уже не удивляется жестокости мира. —Ситхи не спасают. Они берут. Бондрюд сжал зубы до хруста. Он мог бы сказать правду. О матери, чье лицо уже начинало стираться из памяти. О шахтах, где воздух был густ от пыли и отчаяния. О том, как ненавидел их всех — надсмотрщиков с их электрошокерами, хозяев с жирными лицами, ситхов с их пустыми обещаниями силы. Но слова застряли в горле, как кость. — Не твое дело, — выдавил он наконец, глядя, как на горизонте собираются тучи песчаной бури, готовые поглотить их. Ханджи снова фыркнула, но на этот раз в ее голосе прозвучало что-то похожее на понимание. — Значит, так. У тебя есть история. Такая, после которой люди смотрят на тебя как на монстра. — Она резко дернула рычаг, и спидер взревел, взмывая на песчаный гребень, на мгновение показав им бескрайнее море дюн, уходящее к кровавому закату. — Но знаешь что? У всех нас здесь такие истории. Бондрюд смотрел вперед, на бесконечные дюны, где где-то там был Рег, выслеживающий его, как хищник. Где-то - его прошлое, которое никогда не отпустит. А здесь, в этом пекле, была только Ханджи, которая, кажется, видела его насквозь, сквозь все слои злости и боли. — Не расскажешь — твое право,— продолжила она, внезапно сбавив скорость, когда перед ними открылся особенно опасный участок — поле острых камней, торчащих из песка, как зубы гигантского зверя. — Но помни — здесь, на краю галактики, все мы чьи-то монстры. — Она резко повернула к нему голову, и в ее глазах вспыхнул тот самый янтарный огонь, который, возможно, когда-то видели ее дети перед сном. — Вопрос в том, кем ты решишь быть сейчас. Спидер прыгнул в очередную яму, и разговор прервался, когда оба на секунду оторвались от сидений, едва не стукнувшись головами. Но слова Ханджи повисли в воздухе, тяжелые, как песчаная буря на горизонте, неотвратимая и неумолимая. Бондрюд сжал кулаки, чувствуя, как когти впиваются в ладони. Здесь, в этой пустыне, среди людей, у которых не было ничего, кроме друг друга, его прошлое казалось далеким кошмаром. Но кошмары, как он знал, имеют привычку возвращаться. Стекло спидера было холодным под когтями Бондрюда. За ним плясали песчаные вихри, но он видел не их — перед глазами стоял тот мальчик. Без кисти. С пустыми глазами. Как он сам тогда. Бе…ги… Голос матери прозвучал в голове так явно, что он дёрнулся, едва не сломав подлокотник. — Ты как там, ушастый? — Ханджи бросила взгляд, но он не ответил. Перед глазами поплыли другие картины. ___________ Где-то на краю Внешнего Кольца. Планета без имени, только номер в имперских каталогах. Дождь. Он струился по рваной рубашонке, прилипая к шерсти, превращая пыль в грязь на его морде. Бондрюд, тогда еще просто Бон, прижался спиной к ржавому корпусу сбитого шаттла - его убежище уже две недели. В животе скрутило от голода так, что он согнулся пополам, когти впились в землю. — Мама… — это слово вырвалось само, как стон. Он тут же закусил губу до крови. Говорить вслух было опасно. Надсмотрщики с дроидами рыскали по свалкам. Внезапно - шаги. Бон вжался в тень, сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Из тумана выплыла фигура в плаще, развевающемся как живые крылья тьмы. Не надсмотрщик - их плащи были серыми, утилитарными. Этот... этот переливался, будто соткан из жидкой ночи. — Десять лет. Лепи. Побег из шахт Империи. — Голос был мягким, почти ласковым, но каждое слово било как плеть. — Два месяца в бегах. Голодный. Злой. Бон оскалился, спина уперлась в металл. Теперь он видел детали: боевой пояс с голографическими рунами, перчатки с вплетенными в них кристаллами, мерцающими зловещим багровым светом. И глаза... Желтые, как расплавленное золото, с вертикальными зрачками, как у хищника. — Они вернулись домой, знаешь ли. — Человек присел на корточки, его плащ обволок их обоих, будто живой. — Тот надсмотрщик. Его помощники. Сейчас они пьют бренди в своих уютных квартирках. Целуют жен. Читают сказки детям. Палец в перчатке приподнял подбородок Бона. — А твоя мать сгнила в безымянной могиле. Что-то в Боне рванулось. Он бросился вперед, когти впились в горло — но вдруг замер в воздухе, скованный невидимой силой. — Хорошо. — Человек улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Я чувствую это. Гнев. Он согревает тебя лучше любого костра, да? Бон захлебывался ненавистью. Она текла по жилам вместо крови, жгла лучше любых слез. — Они будут плакать. — Шепот незнакомца обвился вокруг него, как дым. — Каждый. Кто смеялся, когда ты копал. Кто бил твою мать. Кто спит сейчас в тепле, пока ты дрожишь в грязи. Рука коснулась его лба. Вдруг Бон увидел — нет, прочувствовал — как рушится шахта. Как горят имперские казармы. Как надсмотрщик, тот самый, с лицом в шрамах, ползет к нему, умоляя о пощаде... — Я могу научить тебя. — Голос проник прямо в кости. — Дарт Кассиан. И ты... ты будешь сильнее, чем они когда-либо боялись. Дождь превратился в пар, ударяясь о плащ Кассиана. Бон дрожал, но уже не от холода. В груди разгоралось что-то новое. Жалящее. Сладкое. — Выбор за тобой, зверёк. Умереть в нихканаве... или забрать то, что тебе причитается… Да. — прошептал он, и это было похоже на клятву. Кассиан улыбнулся, и в этот момент молния рассекла небо, осветив его лицо — бледное, с шрамами, похожими на древние руны. — Добро пожаловать домой, Бондрюд. ________ Спидер внезапно сбавил ход, его рев сменился тревожным гулом, словно сама машина боялась нарушить зловещую тишину пустыни. Бондрюд наклонился вперед, уши напряженно подрагивали под шлемом. — Что случилось? Поломка? — прошептал он, но Ханджи резко подняла руку, заставляя замолчать. Перед ними расстилалась странная местность - песок здесь был темнее, почти черный, и лежал волнами, будто кто-то провел гигантскими пальцами по поверхности планеты. Воздух над этим участком дрожал от жары, создавая мираж танцующих силуэтов. — Территория червей, — прошептала Ханджи, ее пальцы плавно ослабили хватку на рычаге газа. Спидер опустился на несколько сантиметров, почти касаясь песка, но не создавая вибраций. — Видишь эти узоры? Это их туннели. Внизу... целый город мертвецов. Бондрюд почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. — Ты предлагаешь нам проехать прямо над их гнездом?! — его голос сорвался на хрип. В воображении уже рисовались чудовищные челюсти, вспарывающие песок под ними. Ханджи бросила на него взгляд, в котором читалось: «Ты действительно хочешь услышать ответ?» Вместо слов она показала на приборы - стрелка датчика глубины бешено дрожала, показывая пустоту под тонким слоем песка. — 800 метров длины. 25 в диаметре. Один вздох громче обычного - и мы станем воспоминанием. В этот момент из-под брезента на кузове раздался металлический скрежет. Оба вздрогнули, как на курке. Из складок ткани появилась блестящая голова Эна, его сенсоры приглушенно светились в полутьме. — Успокоение: статистическая вероятность атаки составляет всего 3.8% при соблюдении текущей скорости и траектории, — прошипел дроид, стараясь говорить как можно тише. — Черт возьми, Эн! — Бондрюд едва не подпрыгнул на месте, его лапа инстинктивно потянулась к мечу. Сердце бешено колотилось, ударяя по ребрам, как пленник по стенам клетки. —Ты... ты... чертова банка! — он бессильно сжал кулаки, понимая, что даже ругаться нельзя громко. Ханджи сжала губы, но Бондрюд заметил, как уголки ее глаз дрогнули - чертовка едва сдерживала смех. — Твой дроид прав, — прошептала она, возвращая внимание к пути. — Черви избегают этих мест днем — слишком жарко даже для них. Но их личинки… — Она указала на странные бугорки в песке, от которых шел легкий пар. — Те активны всегда. Транспорт плыл, как призрак, едва не касаясь поверхности. Бондрюд вдруг осознал, что задерживает дыхание. В ушах стучала кровь, а во рту пересохло. Он вспомнил, как в детстве, в шахтах, старшие рассказывали о планетах, где песок сам поедает неосторожных. Тогда это казалось сказкой. Эн, словно почувствовав его напряжение, тихо щелкнул сенсорами. — Напоминание: вы сами поместили меня в это укрытие после того, как я предложил оптимизировать распределение веса. — В его механическом голосе прозвучало что-то похожее на упрек. — Да заткнись ты, — беззлобно прошептал Бондрюд, но пальцы его разжались. Дроид был прав — это он велел ему спрятаться под брезент, чтобы не привлекать внимание. Ирония ситуации заставила его фыркнуть, что тут же вызвало предупредительный взгляд Ханджи. Они двигались так еще минут двадцать — каждый мускул напряжен, каждый звук кажется громом. Когда наконец черные пески остались позади, Ханджи позволила себе глубокий вдох. — Видишь? Живы, — сказала она, но голос ее дрожал от сброшенного напряжения. Бондрюд только кивнул, разжимая пальцы, вцепленные в сиденье. Его спина была мокрой от пота, а во рту стоял вкус страха - медный, как кровь. Ханджи резко затормозила у ворот Крепости-17, подняв песок. Бондрюд спрыгнул с кузова, шлёвки его плаща позвякивали о броню. Город встретил его тем же суровым безмолвием: низкие здания из чёрного туфа, стены, испещрённые следами песчаных бурь, и люди, прячущие взгляды под капюшонами. Но теперь в этих взглядах было не только недоверие — что-то новое, почти неуловимое. Уважение? — Хару ждёт, — Ханджи кивнула к массивному зданию в центре площади. Оно выделялось на фоне убогих построек, будто обломок цивилизации, занесённый сюда случайным ветром. Стены — отполированный базальт, без трещин и сколов, с узкими витражами из толстого стекла, способного выдержать удар песчаной бури. — Не ожидал тут дворца, — процедил Бондрюд, но внутри что-то ёкнуло. — Мы не варвары, — Ханджи толкнула дверь плечом. — Просто выживаем. Даже воздух здесь был другим — чистым, с лёгким запахом металла и чего-то цветущего, словно кто-то пытался воссоздать атмосферу Корусанта в этой богом забытой дыре. — Не ожидал, да? — Ханджи бросила взгляд через плечо, уголок её рта дёрнулся. — Ожидал больше ржавых труб и криков пленных, — пробормотал Бондрюд, но его уши под шлемом настороженно дёрнулись. Они поднялись по широкой лестнице, ступени которой были вырезаны из цельного камня, и остановились перед дверью из чёрного металла. Ханджи постучала, дверь открылась сама, пропуская их внутрь. — Принимай, подруга. — Ханджи оперлась о стену, скрестив руки на груди. Хару стояла у большого стола из полированного черного камня - редкая роскошь на Битризе. Её пальцы сжимали край голографической карты так, что костяшки побелели, контрастируя со смуглой кожей. На столе рядом с серьёзными военными схемами лежал грубый детский рисунок: кривое синее небо, чахлое зелёное деревце. Мечта о невозможном для Битриза. Бондрюд оглядел помещение — Стены из тёмного базальта, голопроекторы, даже воздух здесь был чище -— работали фильтры. Контраст с окружающей нищетой резал глаза. — Ты опоздал на час, — её голос прозвучал как скрежет камней под сапогами. Он снял шлем, почувствовав, как горячий воздух обжигает морду. — Песчаная буря, — пожал плечами, стряхивая рыжий песок с плаща. — Врешь. Буря была вчера. — Хару резко щёлкнула пальцами, и голограмма на столе сменилась метеосводкой. Она наконец подняла глаза. Серо-зелёные, как осколки битого стекла, закатанные в песок. В них не было страха, только усталая ярость, выжженная годами борьбы. — Ты спас конвой. Спас груз. — Она сделала паузу, пальцы непроизвольно потянулись к детскому рисунку, но остановились в сантиметре. — Но я не верю в альтруизм ситхов. Бондрюд медленно провёл лапой по рукояти меча, чувствуя под когтями знакомые очертания. — Я не ситх. — Ага, просто носишь красный клинок и кидаешь спидеры Силой, — Хару хмыкнула, резким движением скинув шарф. Старый шрам на шее блеснул при свете, напоминая след от удара виброклинком. — Мне плевать, кто ты был. Мне важно, кто ты сейчас. — Где мои деньги? — он намеренно поскрёб когтями по столу, оставляя царапины на полированной поверхности. — Ты получишь свои деньги. Но сначала — разговор. Она села, откинулась на спинку кресла, и Бондрюд заметил, как её плечи на мгновение обмякли - редкая слабость для этого железного человека. Её взгляд скользнул к Ханджи. Та молча кивнула и вышла, дверь закрылась с тихим шипением гидравлики. Тишина. Только гул фильтров и далёкие крики детей со двора. — Ты использовал Силу в каньоне, — наконец сказала Хару. Не вопрос. Констатация. Бондрюд почувствовал, как его уши непроизвольно прижались к голове. Он молчал. — И у тебя есть это, — её глаза опустились к его поясу, где рукоять меча слегка выпирала из-под плаща. — Поздравляю, у тебя зрение в норме, — проворчал он, когти впились в ладони. — Мне нужно было узнать цвет, чтобы понять, кто ты такой… — Она почесала подбородок, оставив на смуглой коже белую полосу от песка. — Надеялась, если честно, что ты джедай. — Не-а, я хуже. На столе повисло молчание. Хару даже не моргнула, но Бондрюд заметил, как её пальцы слегка дрогнули возле бластера. — Ситх спас конвой, — наконец сказала она, и в её голосе впервые прозвучало что-то кроме уверенности. — Бред. — Я уже не ситх. — А кто? — Наёмник. Которому платят за сопровождение груза. Хару медленно провела ладонью по голокарте, изображение дрогнуло, сменившись на схему каньона с отметками мест гибели солдат «Дюны». — Ты спас не только груз. Ты спас их. — Она кивнула в сторону окна, за которым слышался смех детей. — И теперь у меня вопрос: зачем? Бондрюд почувствовал, как в груди что-то ёкнуло. Воспоминание ударило, как электрошокер: ребёнок в госпитале. Обгорелая культя. Скулёж сквозь стиснутые зубы. — Мне похуй, — выдавил он, но голос дал небольшую трещину. Хару внезапно встала. Её движения были резкими, как всегда, но теперь в них была какая-то... усталость. Она подошла к окну, спиной к нему, и Бондрюд увидел, как её плечи слегка ссутулились под невидимым грузом. — Десять лет, — сказала она тихо, так тихо, что ему пришлось насторожить уши. — Десять лет мы воюем с «Дюной». Десять лет они грабят, убивают, забирают детей в шахты. — Её рука сжала подоконник так, что камень затрещал. — И каждый раз, когда мы почти побеждаем... они возвращаются. Сильнее. Она обернулась. В её глазах не было ни злости, ни отчаяния — только холодная, выжженная решимость. Но когда её взгляд скользнул к детскому рисунку, что-то дрогнуло в глубине этих ледяных осколков. — Ты чувствителен к Силе. Опытный воин. Если бы ты помог... — Я не должен, — перебил он, но уже без прежней злости. — Я знаю. — Хару вдруг опустилась в кресло, и в этот момент она выглядела не командиром, а просто уставшей женщиной. Её пальцы потянулись к рисунку, наконец коснувшись его. — Но эти дети... я не прошу тебя быть героем. Я прошу тебя помочь нам выжить. Бондрюд фыркнул, но странное тепло разлилось у него в груди. Он вспомнил Райнера с его дурацкими стихами, Ханджи, у которой тоже груз в виде двоих детей, Эна, который снова куда-то пропал. — Я подумаю, — буркнул он, отворачиваясь к окну, где дети гоняли мяч из тряпок. Хару не сказала «спасибо». Она просто кивнула, и в этом кивке было больше понимания, чем в тысячах громких слов. Он вышел, толкнув дверь плечом так, что та чуть не ударила по бедру стоящей рядом Ханджи. Однако та успела сделать шаг в сторону, отработанным движением ловя дверь за косяк. — Ну как, пушистик? Чё сказала? — спросила она, придерживая дверь, чтобы та не хлопнула об стену. В её голосе звучала привычная издёвка, но глаза были серьёзны. Бондрюд щурился от резкого солнечного света, прикрывая глаза лапой. — Не делай вид, что ты не подслушала, — проворчал он, чувствуя, как горячий песок тут же прилипает к влажной от пота шерсти. — Где Эн? Ханджи усмехнулась, поправив наплечник брони. — Твое ведро приходило сюда, спрашивало про “Основного пользователя». Узнав, что ты занят, ушло... «проверять» корабль на солянке. — Она сделала воздушные кавычки, явно передразнивая механический голос дроида. Бондрюд фыркнул, но в груди что-то неприятно ёкнуло. Он резко развернулся и зашагал по пыльной улице, направляясь к посадочным площадкам. Солнце палило нещадно, превращая металлические обломки вдоль дороги в раскалённые ловушки для неосторожных ног. — Как его ещё на металлолом не спёрли? — бормотал он себе под нос, переступая через груду ржавых труб. В воздухе висел запах перегоревшего масла и песка — обычный "аромат" этого проклятого мира. Когда «Тайфун» показался вдали, Бондрюд сначала не поверил своим глазам. Эн стоял на крыше корабля, его металлический корпус блестел на солнце, пока дроид что-то усердно проверял в двигателе. Вокруг собралась небольшая толпа местных детей, наблюдавших за работой с открытыми ртами. — Эй, банка! — крикнул Бондрюд, подходя ближе. — Ты вообще понимаешь, что здесь тебя на запчасти разберут за пять минут? Эн повернул голову на 180 градусов, его сенсоры сузились. — Уточнение: вероятность кражи моих компонентов составляет всего 12,3%. Местные жители демонстрируют дружелюбный интерес. Один из мальчишек, не выше колена Бондрюда, робко потянулся к блестящей панели на груди дроида. Эн тут же развернулся к нему: — Предупреждение: прикосновение к энергетическому модулю может вызвать электростатический разряд мощностью 230 вольт. Ребёнок мгновенно отдернул руку, а его друзья с визгом разбежались в стороны. Бондрюд не смог сдержать хриплый смешок. — Ну хоть кого-то ты умеешь пугать, — пробормотал он, подходя к трапу. — Ладно, слезай оттуда, пока тебя действительно не разобрали. Нам нужно... «Тяо!» Резкий писк сверху заставил его вздрогнуть. Лапа мгновенно схватилась за рукоять меча, когда он вскинул голову. Над ними кружило странное создание - нечто среднее между летучей мышью и пернатым ящером. Существо размером с кошку имело перепончатые крылья песочного цвета с бирюзовыми прожилками, а его тельце покрывал мягкий мех, напоминающий пух пустынных растений. Большие круглые глаза, занимавшие половину мордочки, смотрели на них с детским любопытством. — Эн, это что за... — он расслабил хватку на мече, — Пиздец?.. — Идентификация: согласно базе данных, это представитель вида Tadarida biotrizensis, — тут же отозвался дроид, жёлтые сенсоры прищурились, анализируя зверька. — Локальное название «песчаный прыгун». Всеядное млекопитающее, активное в сумерках. Любопытно, что данный экземпляр... — Прыня! Где ты запропастилась? — звонкий детский голос прервал механическую тираду. Бондрюд едва успел повернуться, как что-то мягко стукнулось о его бедро. — Ой! Перед ним стояла девочка лет десяти, потирающая лоб. Её светлые кудри, цвета смеси пустынного песка и молодой зелени, растрепались от бега. Большие карие глаза, казалось, отражали всё небо Битриза, а зелёный комбинезон болтался на худеньких плечах. Девочка подняла взгляд и... замерла. Её глазёнки расширились, рот приоткрылся. — О боже! Кролик?! — воскликнула она с таким восторгом, будто увидела праздничный торт. Бондрюд моргнул, его уши дёрнулись. — Лепи, — автоматически поправил он. — А меня Эла зовут! Девочка свистнула, и зверёк тут же сел на ее плечо. — Прыня стесняется новых людей, — серьёзно объяснила Эла, поглаживая зверька. — Она у меня всего неделю. Нашла её с перебитым крылышком у восточной стены. — В её глазах вспыхнуло любопытство. — А ты кто? Новый охранник мамы? Бондрюд открыл рот, но так и не нашёлся что ответить. Девочка между тем уже повернулась и скользнула в узкую щель между домами — настолько незаметную, что он бы никогда не принял её за проход. — Сэр? — Эн наклонил голову. — Ваши физиологические показатели... — Заткнись, — автоматически ответил Бондрюд, всё ещё глядя в темноту переулка, куда исчезла девочка. В груди странно ёкнуло — то ли тревога, то ли что-то ещё. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. — Эй, девочка! — крикнул он в щель, но ответа не последовало. Сжав зубы, Бондрюд протиснулся в проход, чувствуя, как стены царапают его плащ. «Чёртов любопытный характер», — ругал он себя мысленно, но шагал вперёд, в темноту, где уже слышался лёгкий топот босых ног и довольное попискивание крылатого зверька. Бондрюд протиснулся в узкий проход, стены которого царапали плечи. Каменные ступени под ногами были стерты до гладкости - видно, этим путем ходили часто. С каждым шагом вниз воздух становился прохладнее, влажнее, и в нем появился странный запах - не пыли и машинного масла, а чего-то живого, зеленого. Последние ступени вывели его в круглое помещение, освещенное голубоватыми лампами. Бондрюд замер, уши поднялись вверх от удивления. Перед ним был... сад. Небольшой участок пустынной почвы, на котором упорно росли десятки растений. Некоторые чахлые, с пожелтевшими листьями, другие - зеленые и упрямые, будто бросающие вызов самой природе Битриза. Эла сидела на корточках у небольшой грядки, аккуратно поливая из жестяной кружки два хрупких цветка. Прыня свисала вниз головой с потолочной балки, попискивая. — Чё это? — не удержался Бондрюд, озирая странное убежище. Девочка обернулась, не удивленная его появлением. — Это мой сад, — просто сказала она, указывая на растения. — Хочу, чтобы на Битризе росли цветы. Как на картинках, что папа показывал. Бондрюд кивнул, не спрашивая про отца. Но другое имя вертелось на языке: — А мать твоя кто? Эла удивленно подняла брови: — Ты же с ней только что говорил! Хару! — Она гордо выпрямилась. — Она мне лампы достала. — Что?! — Удивился он. — Откуда ты знаешь что я там был?! — Тетя Ханджи сказала, когда мимо совета проходила! — Она положиа руки на бедра и слегка наклонилась. В голове у Бондрюда щелкнуло. Рисунок на столе... Он резко развернулся: — Ладно, я понял. Пошел. — Подожди! — Эла вскочила, роняя кружку. — Посмотри, вот этот цветок скоро расцветет! Садись на ящик, я покажу! Он хотел отказаться, сбежать от этого места, от странного чувства в груди... но почему-то опустился на деревянный ящик у стены, сняв шлем с пояса. Девочка засуетилась у растений, неловко разворачиваясь... и вдруг ее пальцы слегка задели его свисающее ухо. Они оба замерли. Эла осторожно, с благоговением прикоснулась к мягкому меху. Ее глаза округлились: — Ой... они такие... пушистые... Бондрюд напрягся, готовый отстраниться, но в этот момент девочка рассмеялась. Чистый, звонкий смех, как капли воды в пустыне. Он застыл, пораженный. Этот звук... он проникал куда-то глубоко, туда, где в его детстве были только крики и боль. Это был не его смех. Такого у него не было. Ему не дали смеяться так. — Можно еще потрогать? — Эла смотрела на него с такой надеждой, что он лишь глупо кивнул. Ее маленькие пальчики осторожно гладили ухо, и Бондрюд вдруг осознал, что никогда в жизни никто не прикасался к нему так... просто так. Не чтобы ударить, не чтобы схватить. Просто потому что нравится. В груди стало тепло. И страшно. Бондрюд медленно обвёл взглядом подземный сад, и вдруг его внимание привлекло необычное растение в дальнем углу. Оно росло в отдельном каменном горшке, накрытое стеклянным куполом. Даже сквозь матовое стекло было видно, что этот цветок не принадлежал Битризу. Он подошёл ближе, заворожённый. Стебель был тонким, почти прозрачным, с едва заметными голубыми прожилками, которые пульсировали, словно в них текла не вода, а свет. Бутон, ещё не раскрывшийся, переливался перламутром, отражая искусственное освещение сада. Казалось, он был соткан из утреннего тумана и звёздной пыли. — Что это? — спросил Бондрюд, не отрывая взгляда от странного цветка. Эла тут же оживилась, подбежав к нему. — Это Двумерский лотос! — её голос звенел от восторга. — Папа привёз семена с планеты Иридия, где они растут в горных озёрах. Он говорил, что они могут жить целых три года! Она осторожно сняла стеклянный купол, и в воздухе сразу запахло чем-то свежим и холодным, как горный ветер. Бондрюд невольно вдохнул глубже — этот аромат был так чужд пыльному Битризу. Эла нежно коснулась бутона пальцем, но теперь её энтузиазм поутих. — У меня осталось ещё три семечка... Я уже выращивала шесть таких цветов, и все они... — она замолчала, проводя пальцем по краю горшка, — не распускались. Но с каждым разом я лучше понимала, как за ними ухаживать. Этот — самый крепкий. Бондрюд молча наблюдал, как её маленькие пальцы осторожно поправляют почву вокруг стебля. В её движениях была недетская сосредоточенность. — Если он расцветёт, — прошептала Эла, больше для себя, чем для него, — значит, он бросит вызов пустыне. Значит, сможет адаптироваться... Надеюсь... Она не договорила, но Бондрюд понял невысказанное — если этот хрупкий пришелец с далёкой планеты сможет выжить здесь, в этом подземном убежище, то, возможно, и у них есть шанс. Это будет не просто цветок — это будет победа. Он не спросил, где её отец. По тому, как дрогнули её губы, когда она говорила о нём, по тому, как Хару берегла детские рисунки — всё было ясно. Война забрала его, как забирает многих. Эла вдруг подняла на него глаза, и в её взгляде была такая надежда, что у Бондрюда перехватило дыхание. — Ты вернёшься посмотреть, когда он расцветёт? Он хотел отказаться, сказать, что уйдёт с планеты при первой возможности... но почему-то кивнул. — Обещаешь? — настаивала девочка, и в её голосе звучало что-то, от чего в груди стало тепло и больно одновременно. — Обещаю, — хрипло ответил Бондрюд, сам удивляясь своим словам. Он отвел взгляд, но через мгновение снова уставился на хрупкий цветок. Почему раньше не замечал таких вещей? Может, потому что тьма казалась ему красивее — проще, предсказуемее. В ней не было этих дурацких надежд, которые разбиваются о реальность, как стеклянные шары о камни. — Ты выращиваешь цветы… — начал он, и голос его прозвучал хрипло, будто он давно не говорил ни о чём, кроме убийств и побегов. — Но за стенами… ты хоть понимаешь, что там происходит? Девочка на секунду замерла, её пальцы сжали край горшка. — Мама сказала, что злые дяди с нами поссорились и дерутся. — Она подняла на него глаза. — Но я верю, они помирятся! И тогда мы вместе озеленим Битриз! Он фыркнул. Без злости, без привычного цинизма. Её наивность должна была раздражать. Но почему-то… не раздражала. Может, потому что за ней стояло не слепое неведение, а выбор — упрямая вера в то, что мир можно изменить. Как её мать. Как Ханджи. Как все эти идиоты, что лезут под пули ради чего-то большего. — Кстати, я узнала, что этот цветок… — начала она, но вдруг вздрогнула, когда в проёме появилась металлическая голова Эна. — Анализ: Вы превысили расчётное время отсутствия на 4 минуты 23 секунды. Вероятность угрозы: 12%. — Дроид повернул сенсоры к девочке. — Запрос: Объясните присутствие несовершеннолетней особи в зоне повышенной опасности? — Это… это же твой дроид?! — Эла не испугалась. Напротив — её глаза загорелись любопытством, и она тут же потянулась к потрёпанному корпусу Эна, касаясь царапин, от которых тот пока не имел возможности его избавить. — Моя ходячая проблема, — пробормотал Бондрюд, но беззлобно. — Протокол активации: Установление доверительного контакта с несовершеннолетним субъектом. Назовите идентификатор. — Эн наклонился, жёлтые сенсоры мерцали. — Эл’Лейн, — ответила она своим полным именем, заглядывая в сенсоры. — На нашем языке это значит «Цветок пустыни». Бондрюд не слушал их. Его взгляд снова прилип к лотосу. Не хочу видеть её труп. Мысль ударила неожиданно, как нож между рёбер. Он вдруг представил её — маленькое тельце, раздавленное обломками, или худенькие ручки, вцепившиеся в песок. Не хочу видеть труп Райнера с его дурацкими шутками. Труп Ханджи, которая смотрела на него, будто видела сквозь все маски. Труп Хару, для которой эта девочка была причиной дышать. Он не любил детей раньше, даже больше — Он помнил, что он с ними делал. Однако ее взгляд, ее чистая улыбка и звонкий смех будто напомнили о чем-то потерянном, о том, чему не дали вырваться обстоятельства. Они все кого-то потеряли. И всё равно боролись. А он? Он потерял все. И бежал. Бежал от Кассиана, от Ордена, от самого себя — в никуда. — Свобода. — Он мысленно покрутил это слово, как замок, к которому нет ключа. Что она для него? Когда его не ищут? Когда не надо оглядываться? Когда нет привязанностей, которые могут стать слабостью? Или… Его взгляд скользнул к Эл’Лейн, которая теперь что-то оживлённо объясняла Эну про лунные циклы и полив. Они все борются за свободу Битриза от синдиката, но имеют то, что сковывает их души. Может быть, если он рискнёт, если он… захочет. Может он попробует связать себя с этой планетой на краю галактики, где его хоть бояться, но уважают, где нашелся первый человек, которого он может назвать товарищем? Может, свобода — это не отсутствие цепей, а право выбрать, какие носить?